Калеб отогнал мысли прочь и поспешил осмотреть вторую комнату рядом с кабинетом. Спальню, которая раньше принадлежала Прива, писатель превратил в свою, с кроватью, которая раньше принадлежала Прива, с тумбочками Прива и шкафом Прива. На одной из подушек лежит книга с загнутыми страницами и заложенным внутри карандашом — единственная вещь, выдающая присутствие писателя. Калеб не знает, сколько времени у него осталось. Он не хочет, чтобы его застали с поличным, покидает комнату, пересекает кухню и выходит прочь.
Мороз усилился. Снегопад утих. Калеб перепрыгнул через ограду и, не торопясь, поднялся по тропинке. Тут его никто не увидит, да и приближающуюся машину он бы уже услышал. Небо висит низко. Вот уже несколько дней подряд Калеба преследует ощущение, что солнце отдалилось от земли. «До каких пор мы будем погружаться?» Возможно, однажды он уйдет настолько далеко от своей берлоги, что не найдет дорогу обратно — и тогда наступит вечная ночь.
Вернувшись из деревни, Гарри вышел из машины и увидел следы на снегу. Он отправился по ним: сначала вдоль машины до птичьего двора, а оттуда — до калитки. Чужак спустился по дороге, по которой Гарри ходил прошлым вечером и где услышал страшный вопль. Через какое-то время он понял, что следы похожи на его собственные: возможно, он все выдумал, вообразил незваного гостя. Гарри вернулся к машине и принялся выгружать покупки. Следы обрывались у порога и снова появлялись в прихожей. Перед тем как войти, Гарри взглянул на опустошенное утром ведро для золы и поставил его на ступеньку. Дно покрывал слой снега, который наверняка припорошил и следы. Кто-то точно проник сквозь туман навестить писателя, пока того не было дома.
Гарри нервно толкнул дверь, осторожно вошел и поставил покупки на стол. Вооружившись кочергой, он осмотрел все комнаты: никого, все вещи на местах. Попытался успокоиться. Возможно, он сам забыл ведро снаружи некоторое время назад. Уже не вспомнить.
Разложив провизию, Гарри отправился в кабинет, попивая кофе. Он закрыл лежащий на столе экземпляр «Черного рассвета» и убрал его, потерявшись в собственных мыслях.
«Черный рассвет» — его первый и единственный роман, пользующийся огромным успехом у критиков и читателей. Все, о чем Гарри мог только мечтать. Почести и светские приглашения не заставили себя ждать. Он был в игре. Ему льстили, иногда с неприкрытым лицемерием, его хвалили, обхаживали, и довольно скоро публика начала ждать чего-то в ответ. Ту самую вторую книгу. В то время советчиков хватало, а предостережения произносились с благосклонностью. Ему говорили не упускать момента, жить настоящим. Гарри угодил в ловушку. Слава и успех сделали его желанным. Он даже не пытался противиться сиренам, воспевающим триумф. Только вдумайтесь: «Гарри — пожалуй, величайший писатель современности». Как тут устоять? Как не поверить? Он должен был трижды подчеркнуть слово «пожалуй», но потерял способность ясно мыслить. Он спутал вечность с мгновением, решив, что купил свободу, но забыл, что свобода — это способность ускользнуть от времени, обмануть настоящее и жить уже в будущем тексте. Ему это никогда не удавалось — он оправдывался перед публикой заготовленными фразами, поскольку по любому вопросу от него требовали мнения в изящных выражениях, подчеркивающих эрудицию и ум. Банальности, переодетые в революционные идеи, произнесенные, если получится, с озабоченным лицом.
Поначалу Гарри очень удивляло, что такое одинокое занятие, как писательство, приводит к стольким знакомствам во всех уголках света, по большей части, с участливыми и увлеченными людьми. Проблема с теми, кто обожает литературу, состоит в том, что они без остатка влюбляются в автора. Гарри почувствовал себя в неоплатном долгу перед читателями, хотя писатель никогда не должен втягиваться в эту игру. Гарри утратил свою прошлую жизнь — ту самую, из которой родился «Черный рассвет», которая привносила в его существование всю мощь литературы в частности и искусства в целом. Теперь слишком поздно поворачивать назад и отправляться на поиски какой-то иной правды.
Когда Гарри писал, он чувствовал себя непобедимым, не задавался никакими вопросами и не теоретизировал основания своих действий. Сегодня он понимал: недостаточно просто исписать лист бумаги, чтобы превратиться в автора. Ведь до него тем же занимались Гомер, Шекспир, Пруст, Фолкнер и многие другие. Гарри лишь прикоснулся к уголку страницы этой великой литературы, как вдруг его воспели, сравнили и в некотором смысле водрузили на пьедестал.
