Иногда Калеб прикрикивает на пса, а иногда — пес на Калеба. В любом случае они на своем месте, по одну сторону баррикад в этом мире. Их тени похожи. Животное нуждается лишь в ласке, но никогда о ней не просит, и только рука Калеба может к нему прикоснуться. У пса нет хозяина, а у Калеба — раба у ног. Кажется, будто мужчине хватает компании собаки, а собаке — компании мужчины. Один вполне способен обойтись без второго, но не факт, что это сработает для обоих. Калеб по-своему относится к каждому зверю, не стремясь превратить его в сообщника, ровно как к псу. Он одинаково привязывается и к комару, и к красноперке. Конечно, Калеб уважает каждое живое существо, но собак искренне любит.
Вечером Калеб запирается с псом в доме. Он готовится к приходу ночи, будто к встрече с соперником, собираясь навалиться всем весом, чтобы перевернуть его и повалить. Но провоцировать ночь ни к чему, кроме как в последней смертельной схватке, к которой Калеб еще не готов. Он ждет ее, и острое, сочащееся страдание уже копится в животе, словно гнилая, кислая вода. Вот что происходит с наступлением темноты. Нужно любой ценой проснуться после пребывания в мрачной пустоте, где что угодно может появиться и исчезнуть в мгновение ока. На это нужно решиться.
Много лет назад Калеб научился договариваться с ночью. Иногда он, словно божество, творит чудеса, как, например, в тот раз, когда смог окутать плотью скелет матери. Конечно, не как христианский Бог, а как тот, другой, профан без веры и законов, еретик, способный достать труп из могилы. Бог, воздающий по заслугам судьям, что возомнили себя борцами за справедливость. Калеб ждет ночь: она сдерет с него шкуру и изнасилует разум. Он ждет ее, чтобы снова завести маховик времени, который застыл на выбранном матерью моменте — моменте неутихающей боли, незатягивающейся раны, моменте, скрывающем все, что мать не захотела рассказать ему при жизни.
И вот он ждет ночь.
Ждет свою мать.
Сначала лишь силуэт.
Вот плоть полностью покрыла кости.
Вот она сидит на стуле.
Ночью.
Каждую ночь.
Разговаривает с ним.
Всегда.
Сара неподвижно стоит посреди двора, поставив у ног ведро с зерном. Можно подумать, это не человек, а статуя из прочного холодного металла, водруженная на постамент из грязи. Сара не сводит глаз с заката, поскольку больше тем вечером смотреть не на что, а накануне нельзя было полюбоваться уходящим солнцем из-за тумана. Обычно Сара не отрывалась от работы, даже камни на пути не могли ее остановить, а сейчас она замерла, распрямив спину, козырьком приставила ладонь ко лбу и вглядывается в горизонт. Невозможно понять, что происходит там, на другой, невидимой стороне, что делают ее руки, что выражает ее поза, что привлекло ее взгляд. Однако вскоре все прояснялось, потому что неподвижное тело не заменит слова. Вот так застывать на месте не входило в привычки Сары, но одно и то же повторялось уже долгое время — да, долгое время. Конечно, она чувствовала, что сын смотрит. Стоит за спиной. Казалось, из зрелой женщины мать превращалась в девчонку, готовую вот-вот голыми руками отрыть сокровище.
— Кто угодно скажет тебе, что нет ничего прекраснее на свете, — сказала она.
Калеб смотрел на идеально ровный диск, висевший над лесом Пьер-Бланш, откуда струились все мыслимые и немыслимые оттенки оранжевого.
— Может, это и есть истина, — ответил он.
— Нет, я так не думаю.
— Почему?
— Если бы на свете существовала одна-единственная истина, другие не пытались бы ее опровергать.
Едва произнеся эти слова, Сара наклонилась к ведру, вытянула ладонь, взялась за ручку, подняла ношу — и все вернулось на круги своя.
— Оставь, я донесу, — настаивал Калеб, направляясь к ней.
— До сих пор справлялась и в этот раз справлюсь.
Сара пошла к курятнику, а Калеб еще раз взглянул на солнце, уже целиком красное, дрожащее по всей окружности, похожее на каплю крови, расплывшуюся под прозрачной пластиной. Он не понимал размышлений матери, не понимал, к чему она вела. Он лишь знал, что, задавая даже самые точные вопросы, все равно не получит нужного ответа.
Сара мало разговаривала, но по тем немногим словам, которые она произносила, становилось ясно — это что-то важное. Она говорила, что, как только прошлое ушло в прошлое, туда уже не вернуться. Добавляла, что не стоит ничего ждать от будущего, не надо жаждать того, что оно готовит. Жизнь — это результат очень старых ошибок, которых мы не делали, но вынуждены терпеть их последствия, и если будем знать о них заранее, то посягнем на собственную смерть. Ненависть — это не смертельное оружие, а соль, таящаяся под кожей. Она говорила вещи, которые ребенок не в силах понять, подросток не слышит, а взрослый прокручивает в голове всю оставшуюся жизнь: «Мы все должны стать сиротами воспоминаний, тогда мы унаследуем лишь то, что сделали, и не будем долго размышлять. Если бы я только могла перечислить все то, что не касается тебя напрямую. Но это будет значить, что я уже лежу на смертном одре, и даже в тот момент я буду всячески сопротивляться и молчать».
