— И помни: «Думай утром. Действуй днем. Ешь вечером. Спи ночью»[5].
Эти слова он повторял сыну с отрочества, цитируя «Бракосочетание Рая и Ада» Уильяма Блейка, Гарри никогда их не забывал, как и все те стихотворения, которые заставляют учить наизусть в школе, даже если ты не понимаешь смысла. Иногда эти слова всплывали в его памяти и только тогда обретали истинное значение.
Уезжая от родителей, Гарри думал об их доме в пригороде, который никогда не любил. Память могла хладнокровно воспроизвести каждую комнату до малейшей детали — но ничего более. Он не провел там детство, семья переезжала чаще всего до того, как успевала обжиться на новом месте. Детство Гарри не ассоциировалось ни с чем материальным, вместо этого были безумные погони в лесу, дуэли на мечах, попытки поддержать огонь, обнимающиеся в вечности влюбленные подо льдом Северного полюса, два года каникул на борту парусника, захват крепости — и столько еще воображаемых жизней, пустивших в нем корни. Родители всегда оставляли ключ от камеры рядом с дверью. Гарри знал об этом. Годами он не пытался бежать, предпочитая комфортную темницу напряжению и агрессии реального мира. Если задуматься, Гарри не имел никакого представления о нем, если не считать череду компромиссов, чтобы раствориться в массе и понравиться себе подобным. Самоотречение проистекало от одного и того же инстинктивного страха, впервые появившегося, когда Гарри слушал одноклассника, читавшего наизусть стихотворение, и испугался, что тот может ошибиться: так некоторые изменяют самим себе, а затем только и ждут чужого проступка, чтобы успокоить совесть.
В тот момент реальностью были отец, который наверняка уже нацепил очки и погрузился в книгу, мать, гадающая, какое слово необходимо вписать в пустые клеточки, этот прямоугольный дом с двумя мансардными окнами в покатой крыше, сквозь стекла которых виднелись хранившиеся на чердаке книги в алфавитном порядке, словно вертикально выстроенные гробы в каком-нибудь городе на Диком Западе.
Покидая запершихся во взаимном одиночестве родителей, Гарри вдруг осознал, что всегда держал их на расстоянии и мало пускал в свою жизнь. Как любой ребенок, он не мог представить их занимающимися любовью. Гарри пытался вообразить это в любом возрасте. В день отъезда он мечтал, чтобы они просто трахнулись и оставили его в покое, не перекладывая невольно тяжесть собственного поражения на плечи сына. «Занимайтесь любовью утром. Днем трахайтесь. Занимайтесь любовью вечером и трахайтесь ночью, дорогие родители, — вот единственный способ сочетать Рай и Ад».
Калеб выдохнул сигаретный дым в экран включенного телевизора: завитки разбились о выпуклое стекло, поплыли в стороны и обогнули аппарат. Девочка путешествовала по всей планете. Сегодня она вещала с трибуны на заседании ООН. На ней была лиловая рубашка, а длинная, похожая на лиану косичка падала на андрогинный бюст. Ярость исказила ее рот и лицо. Словно трагическая актриса, она извергала резкие, хлесткие слова об апокалипсисе, стараясь разбудить разум. Еще слишком наивная, она не знает, что нельзя достучаться до того, чего не существует у большинства тех, кого она сурово порицает, — у публики в зале и у экранов телевизоров, — нельзя переубедить ни статистов, ни тех, кто принимает решения. «Бедняжка, зря только силы расточаешь». Калеб по опыту знал, что ярость ни к чему не приводит, но от нее невозможно избавиться, если вдруг она проснулась внутри, в самом животе: оттуда чувство уже никуда не уберется, а лишь примется подпитывать еще большую ненависть.
Прошлым летом он слушал пение цикад. Сначала даже не поверил, пока своими глазами не увидел насекомое на стволе столетней глицинии, разросшейся над клетками во дворе. Конечно, девочка права, он тоже чувствует боль земли, понимает, что люди с огромной скоростью истязают ее разными инструментами, заточенными жадностью. Бедняжка купается в иллюзиях и заблуждается, будто первая открыла, что в суде верховодят виновники всех бед — те, что проткнули планету шампуром и вращают ее над костром, который сами же и развели.
Девчонок Калеб опасался, как чумы: практически настолько же, насколько не доверял промышленникам, банкирам, политикам, представителям профсоюзов, а также примерно всей остальной части человечества, выступающей по телевизору. Каждый вечер его мать смотрела восьмичасовые новости, никогда не комментируя, словно ходила на мессу в надежде, что кюре на этот раз выудил что-то новое из Писания.
