Калеб выключил звук и продолжил смотреть на экран. Ничего не изменилось. Воплощение восстания продолжало распинаться. В какой-то мере ему было жаль эту девчонку, попусту тратящую силы. Обыкновенный солдат, внезапно покинувший ряды, никогда не сможет отдавать приказы генералу — иначе этим бы воспользовались многие. К чему расточать здоровье в заранее проигранной битве? Калеб думал: лучшее, что может случиться с планетой, — это наискорейшее исчезновение человечества, неважно, каким способом. Чтобы все наладилось, никто не должен выжить, иначе в один прекрасный день мы начнем совершать те же ошибки. Человек всегда блестяще приходил к самому худшему сценарию. Значит, и в этот раз нужно идти до конца и не оплошать. Миру нужна глобальная катастрофа планетарного масштаба, которая зацепит всех и каждого, везде, до этой самой деревушки, начиная, конечно же, с мэра и его сына. Писателю тоже достанется — он просто не успеет спрятаться в одной из своих чертовых книг. Никто никому не поможет. Все погибнут. Ну, почти все. Калебу хотелось бы насладиться спектаклем до конца, но это невозможно.
Он выключил телевизор, поставил кастрюлю на печку, снял крышку и бросил на дно пару столовых ложек утиного жира. Затем почистил картошку, прополоскал ее, разрезал на кубики и закинул в кастрюлю. Калеб также нарезал три луковицы шалота, которые отправились в другую кастрюльку вместе с тремя пойманными накануне дроздами, предварительно ощипанными, завернутыми в бекон и перевязанными.
Снаружи порывы ветра поднимали хрупкие кристаллики, которые вихрем крутились в воздухе. Калеб подумал, что снег — пожалуй, последняя иллюзия, единственная, способная скрыть грязь современного мира, но его становится все меньше и меньше. Пора позаботиться об овцах. Калеб оделся потеплее и вышел. Принюхиваясь, пес последовал за ним, но свернул к выгребной яме, откуда вытащил кусок плаценты.
Вчера ночью одна ярка разродилась близнецами. Калеб наблюдал не вмешиваясь, правда второму малышу пришлось трудно. Пока его брат жадно сосал вымя, тот лежал на боку, прислонившись к перевернутому какой-то овцой куску соли, который время от времени облизывал скот. Калеб перешагнул заграждение и вернул кусок соли на место. Попытался поставить новорожденного на копытца, но ягненок оказался слабым. Соль оставила на нежной шкурке нечто вроде ожога. Калеб поднял малыша на руки, отнес в хлев и положил на сено. Стоя на коленях, он водил пальцем по ожогу, а губы шептали священные слова, чтобы изгнать огонь из хрупкого тельца. Покончив с ритуалом, Калеб вернулся с ягненком обратно в загон, помог ему встать и, поддерживая, подвел к материнскому вымени. Овца оттолкнула чадо головой. Калеб настоял, однако мать еще неистовей отвергла ребенка. Увидев, что она его не примет, Калеб отнес ягненка в амбар и положил неподвижного на сено. Налил в ведро воду, зачерпнул из пакета пару горстей сухого молока и перемешал кухонным венчиком. Затем воспользовался воронкой, чтобы перелить смесь в пластиковую бутылку, и нацепил на горлышко соску. Взбалтывая смесь, Калеб подошел к ягненку, встал на колени и потер резиновым кончиком мордочку малыша. Инстинктивно тот жадно поглотил соску: голова его матери просунулась в заграждение и бросила черный взгляд, словно желая смерти человеку, который пытался спасти неприспособленное к жизни существо, и новорожденному, который не доказал с самого начала ее правоту. Иногда соска выскальзывала изо рта ягненка, и жирное густое молоко размазывалось по мордочке. Калеб давал ему перевести дух и снова подставлял бутылочку. Так малыш высосал половину содержимого, а затем, насытившись, носом оттолкнул руку и задрожал от усталости. Калеб долго гладил его по голове, после чего отнес в небольшой загончик, оградив тем самым от остального стада, где малыш останется, пока не окрепнет, — если, конечно, будет должным образом питаться. Иначе он вскоре умрет.
Калеб вылил оставшееся молоко в кастрюлю на полу и поставил ее на старый, закрытый поворотом желто-черного вентиля холодильник, где хранились медикаменты для лечения скота. Затем он рассыпал по стойлам сено. Голодный бродячий кот запрыгнул на балку, бесшумно приземлился на холодильник, принялся лакать молоко из кастрюли, прижав уши к исхудавшей голове, а затем осмотрелся вокруг огромными глазами цвета космоса, выглядывающими из-под коричневой шерсти. Покончив с едой, кот залез обратно на балку и спрятался под стропилами, превратившись в крошечного демона, вырезанного в почерневшем от грязи дереве.
Мать научила Калеба заботиться обо всех животных, домашних и диких, лечить, если нужно, и брать ровно столько, сколько требуется для пропитания. Перед тем как выйти из хлева, Калеб взглянул еще раз на своего подопечного. Ягненок лежал в темноте, не двигаясь, лишь приподнял похожую на трофей таксидермиста-любителя белую голову с пустыми глазами.
Калеб уже сталкивался с беспомощностью во взгляде зверей.
