По убеждению Сары, животные — единственные существа, наделенные талантом рождаться без стремлений. Только им по силам не поддаваться желанию стать чем-то большим, не просто чередовать усилия и отдых, не стремиться к чему-то еще за пределами данной им жизни. Стирание стало доктриной Сары. Калеб усвоил урок. Ему тоже нужно избегать людей, поскольку, как говорила мать, любые формы привязанности ведут лишь к отречению от самого себя, а в конце ждет только предательство: либо через ненависть, либо через смирение. Когда мать заговаривала о ненависти, Калеб слышал это чувство в ее словах: ненависть была направлена на кого-то конкретного, кого Сара не могла ни назвать по имени, ни упомянуть вскользь.
Она много лет назад постигла судьбу и Бога, и Его Сына, чей образ и история свелись к чучелу, прибитому к двум деревянным дощечкам — смехотворной конструкции, овеваемой ветрами. Деревня поступила с Сарой и Калебом ровно так же, как Бог и воинствующие ангелы, изгнавшие из рая дьявола и его армию. Предметы их верований сильно отличались. Тогда люди поместили мать с сыном на окраину, которую те не выбирали и куда отправились, склонив голову. Не из смирения, а из желания выдержать натиск, не сбежать, не сдаться, даже ценой изгнания и с земли, и с неба, на прямой дороге в ад. Ни в чем не уступать. Ничего не забывать — даже толстолобого барана, брошенного на дне колодца из иллюзорного желания запереть горе в бездонной дыре и прикрыть решеткой. Этот баран выбрался на поверхность, чтобы напомнить: нельзя принудить мысль и уж тем более — поверье.
Свет украдкой проникает сквозь стекла, в доме порхают мелодии Шуберта. Когда Гарри писал «Черный рассвет», музыка не раз спасала его, вызывала эмоции, он переводил их в слова, настраиваясь на ритм уже собственной, внутренней музыки, гармонии которой доводились позже до совершенства. Он много раз замечал, что хорошо сложенные фразы содержат лишь смысл, в то время как хромые оказываются подчас волшебными. Гарри продолжал слушать музыку, чтобы вернуться к писательству, но вот уже долгое время она навевала ему только прямые, удобные, комфортные и ожидаемые предложения — слишком уважительные к рассказываемой истории, чтобы быть правдивыми. Эти фразы мелькали в голове Гарри, и он даже не пытался записать хотя бы одну из них на бумаге.
Уже давно Гарри был одержим литературным двойником, идеей, согласно которой его собственное «я» защитилось бы от разрушения, создав второго вестника смерти. «El otro[4]», — говорил Борхес. Двойник — не копия или близнец, а именно другой, способный выдержать счастье, подавленность, страх, отчаяние, трусость, чудовищность, безумие, любовь, ненависть… Все мгновенные и постоянные невозможности, выпавшие на долю оригинала, но пережитые всемогущим двойником. И нет такого места, где эти двое встретились бы.
Отец объяснял Гарри, что писатель создает персонажей, чтобы исследовать новое пространство, открыть новую планету в литературной галактике. Эта планета должна иметь достаточно общих характеристик с нашей старой доброй Землей, то есть быть пригодной для жизни. Именно этот мир и станет литературой, а не простым рассказом; местом, где правда персонажей ценится больше всего, ставится выше идей и сюжетов. Литература, пропитанная мифами и легендами, служащая падшим душам и упорствующим несчастным. Та, кто заново раздает карты реальности и жульничает с тузом в рукаве. Мировая литература, не имеющая границ. Шекспир, Гомер, Пруст, Вулф, Фолкнер, Вергилий, Юрсенар, Сабато, Элиот, Уитмен, Гюго, Малларме, Дикинсон, Данте, Мильтон, Колетт, Йейтс — первые, кто пришел в голову Гарри. Они знали, как устоять на вершине горного хребта, описывали уже описанные пейзажи и разговаривали с соляными столпами, не отдалялись от своей цели.
Стоит сюжету едва-едва наметиться, как Гарри противостоит его натиску, словно святой Михаил — дракону. Отец научил его остерегаться. Он добавлял, что автор не может написать ни одной строки, которая не была бы продиктована глубочайшей одержимостью. Поэтому нужно добраться до источника, неустанно копая в одном и том же месте. С «Черного рассвета» двойник умолк. Гарри ждал, что вот-вот появится первый животворящий образ, как это случилось с детским страхом, внезапно всплывшим в памяти. В пять лет он увидел, как свет фар пробивается сквозь ставни, рисуя на стенах очертания мечей, и двадцать лет пытался интерпретировать эту сцену. Тогда его испугала не темнота, в которой он чувствовал себя хорошо, а вторжение света на поверхность, где его вовсе быть не должно. Его испугало то, что этот свет обнаружил, — демонов, выявившихся в самом сердце черного рассвета перед истинным восходом солнца. Гарри позволил образу, воспоминанию завладеть им, и осталась фраза: «Я хотел умереть в возрасте пяти лет, думая, что, по крайней мере, с этим будет покончено».
