— И правильно делаете, что не верите. Не было кровавых схваток, перестрелок. Нас этому учил и Дзержинский. Работать нужно прежде всего головой, побеждать умом, своей волей и верой в светлое будущее. Оружие у нас, конечно, имелось, но стрелять почти никогда не приходилось. А потом, когда Дзержинского бросили на борьбу с беспризорностью, он позвал и нас с Марией. Это, говорил, очень женское дело, материнское. Они должны видеть в нас людей, которые хотят помочь им, создать дом сначала в душе, а потом, вернувшись в общество, и дом для семьи. Знаете, как-то Машенька взяла из интерната на воспитание мальчонку. Тогда создавались такие, они назывались интернатами тюремного типа, как исправительные дома. Никто не верил, что у нее получится, а у нее получилось.
— Она его вырастила? — улыбнулся Шелестов, проведя рукой по внутреннему карману пиджака, но решил не спешить.
— Да, — рассмеялась Покровская. — Это была забавная история. Ваня, его звали Ваня, прожил у Машеньки дома неделю, а потом выкрал серебряные ложки и сбежал. Многие считали это полным провалом, трагедией, а она верила. Верила, и все получилось, потому что нам воздается по нашей вере. И я сейчас не о Боге, а о внутренней силе человека. Он вернулся, конечно, без ложек, потому что их у него отобрали другие беспризорники. Вы не поверите, Ваня пришел и встал перед Машенькой на колени, прося прощения. Она подняла его с пола и сказала, что прощает его, как своего сыночка. И он расплакался! Вы не представляете, каково было видеть, как отъявленный хулиган, воришка, паренек, который в драке кого-то пырнул ножом, вдруг расплакался, потому что эта женщина назвала его сыночком. Мир перевернулся! Внутри у него перевернулся!
— И вас развели потом дороги? — спросил Шелестов.
— Развели, конечно. Но ненадолго и не далеко. Просто Машенька ушла потом в педагогику. Она окончила педагогический техникум, потом институт. А меня унесло в администрирование. Я работала в отделе образования, в Наркомате просвещения, занималась в том числе и вопросами культуры, культурного обмена, детьми из Испании. Чем только не приходилось заниматься в те годы.
— А что Ваня? Как сложилась его жизнь?
— Честно говоря, я не все знаю. Вроде бы он стал врачом. Мы иногда с Машей встречались, я ее расспрашивала, но она отвечала как-то странно. Потом проговорилась, что Ваня военврач и находится на финской войне. Я поняла, что нельзя расспрашивать, и перестала. А теперь уж… И вот Машеньки уже не стало.
— Скажите, Анастасия Афанасьевна, вам знакомо это фото? — Шелестов протянул женщине фотографию Егоровой с молодым человеком, которую ему отдала соседка покойной.
— Ой, Маша! — воскликнула Покровская, беря в руки фото. — Так это же она с Ваней! Точно, это Ванечка! Когда же они фотографировались-то? Похоже, до войны еще. Ему тут лет двадцать, наверное, студент. Солидный такой стал, серьезный, а все-таки в его глаза посмотришь, и кажется, что сейчас сорвется бесенок в нем и пойдет куролесить. Он ведь гимнастикой увлекся еще в интернате, а потом в институте. Тогда это модно было. Он вообще мальчик был спортивный. А что с ним, где Ваня сейчас?
— Не знаю, — пожал плечами Шелестов. — Я хотел его разыскать, сообщить про Марию Ивановну. Думал, может, вы о нем что-то знаете, поддерживаете связь.
— Нет, с тех пор как Маша сказала, что он военврачом ушел на финскую, я больше о нем не слышала. Может, он там погиб? Но мне Маша бы обязательно сказала, нашла бы меня.
— Вы фамилию Вани знаете?
— Фамилию? — Анастасия Афанасьевна задумалась. — Вы меня в тупик поставили этим вопросом. Честно говоря, я никогда не слышала его фамилии. Между собой в разговоре Маша его всегда Ванечкой называла. Но если она его усыновила, то могла дать свою фамилию.
— А Егорова его усыновила?
— Не знаю, — задумчиво покачала головой Покровская. — Это немного разные вещи: усыновить и взять на воспитание. Тогда это были разные юридические шаги. Не уверена. Может быть, что есть в архивах школы-интерната или в архивах Наркомпроса. Можно в медицинский институт обратиться, но мы не знаем, под какой фамилией он туда поступал. Да уж, загадка. Если вы хотите Ваню найти, то вам придется связываться с разными организациями. Но вам легче, вы ведь сотрудник НКВД, как я понимаю?
— Да, я буду пробовать, — кивнул Шелестов и показал на фотографию. — А что, у Вани не было одной фаланги большого пальца на правой руке?
— Да, это какое-то несчастье еще из его детства. Он рассказывал, но я уже забыла.
Шелестов обращался в Наркомат просвещения, но там сохранились архивы не всех школ-интернатов закрытого типа. К тому же он не имел представления, в каком именно учился Ваня. И в архивах загса Максим не нашел упоминания об усыновлении ребенка Егоровой Марией Ивановной. В медицинском институте попытка тоже не увенчалась успехом. Неизвестно, в каком году поступал Ваня, на каком факультете учился. Да и неизвестно, в Москве он учился или, скажем, в Ленинграде.
