Научная иерархия соединена множеством связей с иерархией правительств и бизнеса, где при внешней переменчивости мало что зависит от открытий и появления новых знаний. К сложившейся ситуации очень подходит концепция власть-знание Мишеля Фуко. Этот французский философ-структуралист описывал знание и власть как одну всеохватывающую субстанцию, которая действует в общественном поле. Порции знания передаются через систему коммуникаций, которая есть сама по себе форма власти, настроенная на присвоение, распределение и сокрытие знаний. В такой системе наблюдение над наукой, наукометрия становится сродни политическому надзору, откуда лишь один шаг до введения научной инквизиции. Английский философ Ник Востром предлагает решить проблему неавторизованных исследований и разработок, воспользовавшись доступными уже сегодня методами тотальной слежки и контроля, а именно, установить над учеными наблюдение 24 часа в сутки 7 дней в неделю. Сведения о том, чем занимаются ученые, передаются в режиме реального времени научной инквизиции, и та, если почувствует что-то неладное, может выслать по адресу беспилотник с детальной инспекцией, проанализировать сведения, собранные датчиками, а от и запустить в сторону несанкционированной лаборатории дрона-убийцу.
Концлагерный вариант функционирования ученых в сформировавшейся сегодня социальной системе уже не кажется невозможным. К этому готова и власть, и само научное сообщество, которое постарается собрать сведения об ученых-отщепенцах и отступниках и направить отряды инквизиции по их адресам. Наверняка инквизицию будут использовать и с целью сведения счетов, как это было всегда.
Как ученый мир пришел к такому положению дел? Ведь еще сто или даже 60–70 лет добиться единомыслия от ученых было невозможно! Авторитетные ученые и нобелевские лауреаты были в авангарде радикальных общественных движений, могли позволить себе бросить вызов общепринятым воззрениям. В сталинском СССР жил и работал академик Павлов, для которого содержали церковный приход, а академики писали критические письма непосредственно вождю. В США Принстон, Беркли и другие ведущие кампусы были рассадниками коммунизма и пацифизма, где не было недостатка в молодых бунтарях. А уж что творилось в науке — теории и концепции создавались и ниспровергались, авторитеты приходили и уходили.
То были времена, когда ученых оценивали не по месту в табели о рангах, а по идеям. Например, можно вспомнить никому не известного юного австрийца Курта Гёделя, который в начале 1930-х приехал в Кенигсберг на математический конгресс и с места в карьер потряс научные устои своими иконоборческими теоремами о неполноте, чрезвычайно актуальными и сегодня. Признание пришло к нему сразу.
Когда молодой австрийский философ Людвиг Витгенштейн вступил в спор со мировой философской звездой первой величины лордом Бертраном Расселом, англичанин практически сразу признал свое поражение. Несмотря на свою бунтарскую натуру, Витгенштейн быстро стал признанным научным светилом и оставался таковым несмотря на то, что не переносил философов. Как-то Витгенштейн бросил все, уехал в австрийскую деревню и под псевдонимом устроился там учителем математики. Он мог позволить себе уйти из Кембриджа, чтобы поработать санитаром или садовником, а потом вернуться на свое место ведущего университетского философа. Что бы ни делал эксцентричный Витгенштейн, его звезда всходила всё ярче. Прошли годы, и вот уже молодой земляк Людвига, Карл Поппер вступил с ним в философский бой с метанием знаменитой кочерги. Этот бой, вошедшей в историю науки, что бы ни говорили, закончился ничьей — но и признанием коллегами теперь уже Поппера.
Ученые много могли себе позволить и вне чисто научной сферы. Будучи в США на положении беженца, Альберт Эйнштейн нарушал все табу тогдашнего предвзятого и лицемерного американского общества. Еще в тридцатые и сороковые годы публично обличая расизм, который называл «болезнью белых людей». ФБР собрало на него огромное досье, но не посмело тронуть и пальцем. Досье на автора теории относительности, как и на других подозрительных ученых, разумеется, хранились в глубокой тайне, сам факт их наличия приходилось скрывать. Попробовал бы он пойти против течения сегодня — его книги бы сняли с полок. В наше время, когда тотальная слежка кажется нормой, а на подходе и летучая инквизиция, такие примеры воспринимаются как немыслимый либерализм.
Централизация науки была необходима для масштабных проектов в области экспериментальной физики, чему правительства придавали первостепенное значение. Собранные под такие проекты команды имели тенденцию оставаться и после выполнения конкретных задач, превращаясь во все более громоздкие учреждения со сложным администрированием. Эти организмы, важные для системы власть-знание, хотят расти и питаться, у них появляется свой метаболизм, поэтому они живут отнюдь не по логике продвижения по пути познания.
