Особенно это очевидно в постсоветской России, где крупные научные институты утратили остатки независимости и стали обычными государственными учреждениями.
Наука делается сегодня, по сути, в крупных государственных, квазигосударственных или корпоративных структурах, которые являются монополиями. Научная активность вне пределов этих бюрократических монстров маргинализирована, если не вовсе запрещена. Сегодня трудно вообразить себе, что официальные институции будут изучать работы какого-нибудь близорукого чудака-учителя вроде Константина Эдуардовича Циолковского, назначат ему академическую пенсию и будут пользоваться его идеями.
Совсем немного осталось деятелей науки, подобных выдающемуся математику Роджеру Пенроузу — тех, кто всё еще пытается, по выражению Уильяма Теннисона, «бороться и искать, найти и не сдаваться». В России подобной яркой личностью был скончавшийся недавно физик и нобелевский лауреат Жорес Алферов.
Сегодня тех мыслителей, которые не разделяют общепринятый набор положений, быстро зачисляют в маргиналы. Но маргинализация сегодня гораздо страшнее, чем раньше — ведь власть, как писал Фуко, не имеет границ, сигнал о том, что кто-то мыслит нестандартно, быстро распространяется, его демонизация происходит автоматически и имеет самые сокрушительные последствия, сохраняясь в памяти системы навсегда.
Внутри своих узких областей ученые научились чувствовать свое место как обслуживающего персонала системы власти-знания. Идет своего рода обучение с подкреплением: тот, кто высовывается, уменьшает свой вес и автоматически вызывает на себя огонь. Часто такое происходит и в том случае, если ученый выходит за рамки своей области — хотя казалось бы, это контрпродуктивно, ведь прорывы происходят именно на стыке научных дисциплин. Но наука распалась на мало связанные друг с другом анклавы, в каждом из которых заправляет своя иерархия, заинтересованная в том, чтобы как можно дольше удерживать свое привилегированное положение. Она и удерживает его за счет допуска к ресурсам, за счет администрирования, которое поощряет конформизм и угадывание вкусов начальства.
Матрица знания-власти перестроила научное поле так, чтобы там не в принципе не могло появиться никакой угрозы для существующего порядка вещей. Администраторы матрицы, чья функция следить и наказывать за отступление от канонов, получают вознаграждение, таким образом, система работает как самообучающаяся нейросеть с подкреплением. При этом связь администрируемой науки с предметом собственно научного опыта и рефлексии становится все более слабой.
Особую проблему для глобальной науки как высокоприбыльного сетевого бизнеса создает философия с встроенной в нее возможностью обобщения, критики бизнес-науки с позиций онтологии. Философия способна к деконструкции матрицы власти-знания, и это прекрасно осознается операторами матрицы. Потому саму философию стараются сделать институтом, администрируемым так же как и все прочие институты бизнес-науки, а следовательно, частью цифрового Левиафана.
Философия сегодня воспринимается многими учеными как необязательная дисциплина, нужная лишь для получения некоего статуса в рамках системы. В результате ученые массы, которым нужен какой-то метод в исследованиях, допускают все более грубые эпистемологические и гносеологические ошибки. Их представления, с ростом специализации, становятся все примитивнее. Падение общего уровня владения философией миллионами ученых разных отраслей — важный фактор в широком распространении вульгарных идей тех, кто, например, отрицает сознание или реальность.
Делу не помогает самоотстранение философии от насущных научных проблем, особенно возникающих на перекрестке дисциплин, ее уход в «философию ради философии» — в историю философии, в деконструкторские игры, порождающие броские заголовки, в семиотические экзерсисы, которые часто не понимает никто за пределами узкого круга. Политические философы не понимают философов науки, философы науки — философских антропологов и так далее.
Язык философии становится все более герметическим, непонятным даже ученым из других дисциплин. Вместо того чтобы служить средством общения ученых, выработки общего контекста и общих подходов к познанию, язык, все больше их разобщает, используясь для различения «своих», для поддержания и выстраивания перегородок и иерархий, наподобие классовых или сословных иерархий в обществе. Эти процессы уже совсем скоро могут привести к созданию «языка философии» как частного случая «языка науки», полностью непроницаемого для посторонних — а следовательно, и к превращению философов в касту жрецов. Собственно, это уже происходит с аналитической философией или философией сознания.
Нельзя сказать, что никто не обращал внимания на проблему отрыва философии от научной и практической реальности. Философ-анархист Пол Фейерабенд, рассматривая как пример послевоенное поколение ученых-физиков, писал еще в 1969 году:
