Леви Брайант пытается подражать «Трактату» в краткости, даже сухости, и одновременно литературности изложения, хотя, конечно, техасский философ сильно проигрывает венцу в чувстве стиля. То, что у Витгенштейна по форме просто, у Брайанта кажется вычурным, при этом техасец, очевидно, для пущего эффекта, не чужд громких риторических деклараций.
Как и у Витгенштейна, работа Брайанта представляет из себя список деклараций-тезисов, не подкрепленных аргументацией. Имеется в виду, что эти тезисы самоочевидны, хотя и тут между философами есть отличие: если в строчках Витгенштейна сквозит безразличие к тому, принесет ли ему успех его труд, у Брайанта можно почувствовать стремление к получению паблисити, столь характерное для постмодернистской философии.
Еще один важный пункт сходства двух работ: декларативное «окончательное решение философского вопроса», «закрытие темы». Так, Витгенштейн пишет в предисловии: «Истинность изложенных здесь мыслей кажется мне неопровержимой и окончательной. Следовательно, я держусь того мнения, что поставленные проблемы в основном окончательно решены».
Любой тезис Брайанта — также окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. Одной из главных черт манифеста является активный, если не агрессивный мизотеизм: враждебность к религии принципиально важна для Брайанта. Помимо этого, можно отметить крайний биологизм и прогрессизм работы Брайанта, ее эмерджентизм, катастрофизм, культ случайности и хаотичности, дискредитацию всех ценностей, целей и человечества как общности, этими целями и ценностями могущего быть объединенным.
При этом, как ни парадоксально, манифесту свойственно морализаторство и он полон самой напыщенной риторики. Таким образом, в целом манифест можно охарактеризовать
как «европейский нигилизм» последней степени, описанный Ницше в и позднее глубоко проанализированный Хайдеггером.
Не создание ли такой теории, как у Леви Брайанта, имел в виду Хайдеггер, когда писал о «стараниях малых»?
Здесь полностью уходят все понятия, хоть как-то связанные с человеком — вернее, они замыкаются сами на себе. Так вроде бы позитивистский, сугубо материалистический, или как сейчас говорят, физикалистский взгляд на сознание и человека приводит к отрицанию самой возможности познания выйти за пределы человека. Но это ведь парадокс: мотор машины считает, что ничто не может выйти за свои пределы. Следовательно, он не может знать о других моторах, и тем более обо всем автомобиле. Остается лишь сплошной das Vorhandene — «наличное». На языке Хайдеггера этот термин обозначает сущее, удаленное от человека, которое просто пребывает в мире, и по поводу которого человек не может знать ничего.
Таким образом, из технократического мира, где главенствуют объекты, из будущего интернета вещей уходит всякая способность человека к познанию. Совершенно уходят такие понятия, die Zeitlichkeit — «временность», феноменальное основание или смысл бытия.
Совершенно непонятно, что в таком мире торжества технократии вообще делает человек. Он возник совершенно случайно и становится становится средством, der Zeug, способом бытия подручной вещи в окружающем мире. Этот «цойг» собственно и изучает темная онтология, которую правильнее было бы назвать цойгологией.
Человек в эпоху торжества Цифрового Левиафана возвращается даже не в средневековое состояние, где у него был хотя бы какой-то набор догм, а в состояние дикое, первобытное и непредсказуемое, как во время погрома на улицах Сиэтла или Портленда.
Все смыслы за всю историю существования человечество, включая науку являются иллюзиями не в том смысле, что они несовершенны и будут со временем заменены новыми смыслами. Нет, это полная иллюзия, наваждение случайного набора кусочков в калейдоскопе. То есть человек может быть средством, инструментом, вещью в этом мире, полностью лишенном смыслов. Именно об этом говорит Брайант.
Может быть, это экстремистская точка зрения? Нет, она крайне популярна. Об этом можно судить хотя бы по числу запросов и публикаций, связанных с «темной онтологией».
То, как и почему внутри человеческой расы зарождается стремление к отчуждению от нее, описано в научно-фантастической литературе, например, в романе Лю Цысиня «Темный лес». Там интеллектуалы рассуждают в следующем ключе: «Мы не знаем, что собой представляют инопланетяне, но мы знаем, что собой представляют люди».
Точно так же сегодня многие из представителей интеллектуальной элиты уже начали смотреть на вещи с позиций «общего» или «сильного» искусственного интеллекта. Можно не сомневаться, они будут активно продвигать его бездумное внедрение, закрывая глаза на риски для человечества и даже наоборот, всемерно способствуя закабалению человечества когнитивными технологиями.
