После этого он предложил мне руку и подвел к стене, служившей фоном для всех фотографий. Он пригладил лацканы пиджака, откинул волосы назад, потом поправил мою прическу. Обошел меня кругом, красиво раскладывая подол, шлейф и рукава, затем достал из внутреннего кармана пиджака плоскую коробочку, открыл – и в ней сверкнул окрыленный серебряный штурвал. Он закрепил его в центре моего колье и приподнял мне подбородок.
– Теперь тебя никто не тронет. А если попробуют – мы сделаем все, чтобы они сильно пожалели, – проговорил шепотом Элиот. И добавил, улыбаясь: – Носи с гордостью, моя дорогая.
– Ну, поцелуйтесь еще, – проворчал Келси за камерой.
Элиот ехидно улыбнулся:
– Любой каприз. – И, раскрыв перед нашими лицами взявшийся из ниоткуда, как по волшебству, веер, он подхватил меня за талию и прильнул к моим губам. Затрещала вспышка, Элиот отстранился, сложил веер и снова улыбнулся.
– Ты должен мне сотню. – Валентин хлопнул Келси по плечу и рассмеялся.
Было так радостно и странно видеть на его лице улыбку и слышать его смех.
Потом мы сделали общий портрет: лакеи вернули к стене диван, мы с Винни сели, Освальд и Найджел опустились на подлокотники по обе стороны от нас. Элиот, Валентин и Келси встали сзади, и теплая рука любимого легла на мое плечо. Место за аппаратом занял камердинер Жак. Он немного скорректировал наши позы, а потом на счет три нажал на затвор, и вспыхнул магний.
Время как будто замедлилось. Я вспомнила все ночи, когда, лежа дома в постели, плакала от страшного ощущения, что дома у меня нет. Как пряталась под столом, сжимая разламывающуюся от боли голову, а никому не было дела. Я была за бортом, тонула в темной воде, совсем одна, и солнце не касалось моей кожи.
Но потом тень, в которой я замерзала, стала благой тенью могучих кораблей, что защищали меня от врагов. Эти корабли – люди, организация, которая незримо держала линию защиты, даже когда я еще не знала об этом.
– О чем задумались? – послышалось у меня над головой, и все посветлело.
Винсента и Найджел уже кружились в танце. Освальд гладил Алексиса и наблюдал, как Келси с Элиотом, держа в руках по бокалу, с серьезным видом рассматривают завернутые в белые полотенца бутылки вина. Перед глазами проплыла ладонь. Надо мной стоял Валентин, озадаченно меня разглядывая.
– Вы здесь?
– Ах, простите, ускользнула на секунду в Компас. – Я встала и поправила платье. – Теперь здесь.
Мои слова вызвали у него теплую улыбку. Он протянул мне руку:
– Ну, теперь вы и впрямь Капитан.
– А может, Капитанесса? – улыбнулась я, отвечая на его пожатие.
Живо обсуждая новую статью о деле сестер Мартен, мы с ним присоединились к дегустации вин. Келси вальяжно передал нетронутый хрустальный бокал Валентину, и тот сделал осторожный глоток. Тут же поморщился и вернул бокал, и Келси передал его лакею со словами:
– Мне, пожалуйста, малиновый сок. А тебе, Вал?
– А мне чего-нибудь покрепче, – сказал Валентин.
Потом он попросил у Элиота ключ от бассейна: они с Келси решили поплавать. Элиот неохотно вытащил из внутреннего кармана связку плоских ключей. Когда Валентин и Келси покинули нас, Элиот обвил мою талию рукой и запечатлел на щеке горячий поцелуй:
– Ты ведь не возражаешь против купания?
– Это что, обряд инициации? – усмехнулась я.
– Он доступен только привилегированным членам клуба. – Элиот поцеловал мою руку. – Ладно, я шучу.
С того дня я принадлежала к элитному старинному клубу. К тайному обществу, или, точнее,
Обрывки слухов рисовали его просто роскошным закрытым клубом, и в целом описание подходило: отдых, достаток, шумные банкеты. Но помимо достатка материального общество аккумулировало и духовный, политический, общественный капитал. Участников Лиги Компаса объединяли бесценные секреты – некоторые из них мы не узнаем никогда.
Они были в силах согнать солнце с неба в морские волны и заменить его фамильным бриллиантом, а после, с помощью прочих драгоценностей, подкупить свидетелей, чтобы молчали о пропаже. В их мире все имело цену, и в этом заключались одновременно добродетель и порок.
Капитаны презирали тех, кто надменно выплевывал: «Цена вопроса?» – однако и сами порой вели себя так же. Они порицали излишества, но мерзлым утром нежились в шелковых простынях, ожидая, пока слуги наполнят горячей водой роскошную ванну, и выманить их из спальни мог лишь аромат свежей сдобы, поданной к завтраку.
Они следили за стрелкой компаса своей души, но нередко придерживались другого курса, если он вел к успеху. Бывало, находили любовь, но бывало, что и отвергали ее, ведь и у любви есть своя цена. Они прожигали жизнь, как прожигали взглядом каждого, кто смел взглянуть на них свысока. Пламя их щедрых душ горело высоко, но оно же сжигало их дотла. Потому они и обменивали родных на золото, презирали бедных за убожество, не замечая, как сами убоги в своей гордыне.
