«За всех отомстим. Начнем, и заполыхает Россия», — уверенно, будто камни клал, пообещал Кречет, когда принес известие о гибели его подруги. Увиделись они в каком-то очередном трактире, в отдельном огороженном закутке. Компанию им составил Медведь, таращивший на Бориса свои глаза навыкате.
— На, выпей, — поднес он ему чарку водки.
От первой чарки не изменилось ничего. После второй зашумело в голове.
— Хватит, — скомандовал Кречет. — Нас не запугаешь и с пути не собьешь. Держись и помни об этом!
И он помнил, повторял и повторял, как заклинание, как молитву, пока не раскрыл злополучную газету…
Капли дождя барабанили по шляпе, по плечам. Брызги холодили шею. Подняв голову, Борис увидел на противоположной стороне проспекта колоннаду и купол собора. «Угол Казанской площади и Казанской улицы, дом № 2/1», — выплыл из памяти прочитанный им адрес.
Из-за хлипкой двери доносились шум и гам редакции, топот ног. Сотрудники «Петербургского листка» в запарке доделывали пятничный номер. Здесь, в тесноватой комнатке с канцелярским столом и парой продавленных стульев, места действительно хватало максимум для двух человек. Одним из них был Платонов, с прищуром смотревший на худого русоволосого юношу в темном пиджачном костюме. Оба молчали. Юноша покусывал нижнюю губу, теребя в руках круглую шляпу, которой на пол капала вода.
— Вас, конечно, интересует, с кем вы имеете честь разговаривать, — сказал Григорий Денисович. — Уверяю, мундир на мне настоящий. Я служу в министерстве двора и уделов. К полиции или жандармерии не имею отношения.
— А какое отношение…
— Имеет мое министерство к вашей истории? Охотно отвечу. Всё началось с убийства действительного статского советника Владыкина. По стечению обстоятельств я стал невольным виновником его смерти. Должно быть, вы понимаете, каким образом это произошло.
— Н-не понимаю, — Борис явно был в замешательстве.
— Ого, какая конспирация… Соколовский не сказал вам, что побудило его распорядиться насчет опасного свидетеля?
— Кто не сказал?
— Кречет.
— Нет. Говорил, что он мог выдать нас, и только.
— Если совсем коротко, без мелких подробностей, то я чуть не увидел его в компании Владыкина. Так вот, с тех пор считаю своим моральным долгом добраться до тех, кто задумал и осуществил убийство, — завершил объяснения Платонов.
Гость редакции опять замолчал, уставившись на лужицу, образовавшуюся от мокрой шляпы.
— Как я понимаю, моральный долг есть и у вас, — продолжил коллежский советник. — Желаете вернуть?
Когда Борис наконец оторвался от созерцания лужицы, в глазах у него стояли слезы. Голос, однако, был твердым.
— Желаю.
Сын саратовского купца первой гильдии Льва Афанасьевича Богданова, по мнению его отца, должен был иметь всё лучшее. Стремление к первенству глава семьи перенял от основателя династии, выбившегося в уважаемые люди из государственных крестьян. Владея собственной мануфактурой и дюжиной лавок в нескольких городах, он был против поступления Бориса в Казанский или Московский университеты. Речь могла идти только о Петербурге, притом о престижном учебном заведении. Горный институт имел как раз такую репутацию.
Не принадлежа к привилегированному сословию, попасть туда было трудно. Богданов-старший сам ездил в столицу хлопотать о сыне. С кем он вел переговоры, сколько денег потратил, Борис не знал и никогда не узнал. Распрощаться с надоевшим Саратовом и начать взрослую жизнь юноша мечтал, как иные гимназисты грезят о кругосветном путешествии. Склонность к технике в нем открылась довольно рано, поэтому отец желал, чтобы первенец-наследник, получив образование, посвятил себя усовершенствованию и расширению производства. Бориса в глубине души не прельщали суконные, шерстяные и шелковые товары, бумажная пряжа и прочие мануфактурные изделия. О своем будущем он имел расплывчатое представление.
Во время учебы обнаружилось во-первых, что способностей Богданова-младшего, подходящих для губернского города, здесь маловато, чтобы считаться одним из лучших. Во-вторых, кто-то проведал о хлопотах отца по его устройству, и у однокурсников он скоро приобрел сомнительную славу купеческого отпрыска с протекцией. Последнее особенно задело его: в таком отношении к себе Борис разглядел застарелую дворянскую спесь. В свободное время он начал искать друзей за пределами институтского круга.
Идея социальной революции привлекла его именно в ходе этих поисков. Убеждая себя, что для лощеной публики он чужак, «мужицкая кость», Борис вместе с тем осознавал свою полную несхожесть с настоящими простолюдинами. Нелегальный кружок на Васильевском был не первым, в который Богданов наведывался. Везде происходило примерно одно и то же. Звали агитировать и поднимать народ, не умея даже найти с ним общий язык. Рвались просвещать массу, а многие ли там жаждали просвещения?..
