— Остерегаются, — заметил Платонов, — отсюда и накладная борода. Только цвет кожи не спрячешь.
— Портрет будем делать? — спросил Козлов.
— Обязательно. След потерян, но может найтись. Знаете, о чем еще я думаю?
— О чем, Григорий Денисович?
— Их действительно очень мало. В самых… э-э… щекотливых ситуациях они не могли полагаться на постороннего возницу, поэтому использовали своего человека. Одного и того же, заменить его было некем. Раз так, он снова появится. Мне чутье подсказывает.
— Надеюсь, не в самую последнюю минуту, когда мы ничего не сможем исправить, — генерал вытер платком вспотевший лоб.
— Ставьте в известность Третье отделение, а мне пора дальше по министерским делам, — Платонов поднялся с кресла, беря проверенный зонтик.
В четверг, 19 мая, небо над городом сплошь заволокло тучами. Однажды из них уже брызгал мелкий, моросящий дождь, и в окно служебного здания на Большой Морской было видно, что грядет продолжение.
Зонт сегодня явно не помешал бы, но Борис даже не вспомнил о нем, выходя из дома углу Знаменской и Малой Итальянской улиц. Он еще ничего не решил и просто брел по знакомым местам, с трудом переставляя ноги и пытаясь навести порядок внутри себя. Одиннадцатого числа Кречет велел ему сказаться больным, чтобы домохозяйка не задавала лишних вопросов, наружу не высовываться. Несколько раз его проведывал Грек, принося еды и папирос. Но вчера волей-неволей пришлось высунуться. Слишком быстро иссяк запас, а курить тянуло невыносимо, иначе просто трясло от нервов, и возле парадного он наткнулся на газетчика в красном кепи с медной бляхой.
— Жертва умоляет убийцу! Побоище на Новой Исаакиевской, неизвестные подробности! Берите «Петербургский листок»!
Естественно, он взял. Прочел залпом и едва устоял, припав спиной к оштукатуренной стене. Борис хорошо помнил, как во время общего сбора на даче Елена спрашивала Кречета, не опасно ли ей выезжать на дело без боевых патронов. Старший в их пятерке пояснил, что опасности, дескать, никакой, важно напугать, а для непредвиденного случая хватит его «Смит-и-Вессона». Если что, Медведь будет рядом, на крыльце, он придет на выручку. Ответ прозвучал вполне разумно. По словам самой Елены, люди ее отца в лавке не были вооружены. Как сказал потом Кречет, никто не предполагал, что продавец достанет револьвер и выстрелит. Пришлось обороняться от него и приказчика, который тоже пытался сопротивляться.
Она не должна была вступать в организацию. Это его, Бориса, вина, он ручался за нее перед Кречетом. На самом же деле просто не мог расстаться с ней, поскольку нельзя было ему находиться внутри, а ей снаружи. Не утаил бы… Кречет, представлявшийся тогда Трофимом, при первой встрече после собрания кружка только прощупывал его. Они вдвоем долго бродили по холодным, пустым улицам Васильевского острова, и почти всё время говорил один Борис, будто исповедовался. Рассказывал, перескакивая с пятого на десятое, как опротивела эта болтовня, как тошнит от теорий и теоретиков, как страстно хочется настоящего революционного дела.
Вторая встреча на Васильевском состоялась вечером накануне Казанской демонстрации. Кружок бурлил, все выражали готовность непременно идти. В разгар бурления Кречет тихонько позвал его на лестницу черного хода и там, не повышая голоса, сказал про террор. Борис чувствовал его жаркое дыхание у себя на лице, в глазах напротив светилось что-то безумно-завораживающее, словно дразня и повторяя: «К борьбе призывал? Так вот тебе борьба, бери! Борись, Борис!»
— Но завтра… — заикнулся он.
— Завтра пустое, — пригвоздил Кречет. — Из этих балаболов от силы треть явится, и толку не будет.
Так убедителен был загадочный Трофим, что Борис поверил, не требуя доказательств. И, тем не менее, нельзя было не являться. Елена посчитала бы его трусом и отвернулась бы навеки. «Ради нее», — твердил он мысленно на следующий день и в соборе, и на площади.
Вышло, как предсказывал новый товарищ — ни шатко, ни валко. В жиденькой толпе (ее и толпой сложно было назвать) разглядел он всего пару-другую знакомых лиц, флаг «Земли и воли» мелькнул и пропал, дальше набежали городовые с дворниками и кто-то закричал про казаков. Как из-под земли возник Кречет, ухватил Бориса за воротник пальто и потащил прочь, а заодно с ним Елену. Позади них вопили про сатрапов, проклинали самодержавие. Мимо действительно проскакал казак с нагайкой, от которого они увернулись чудом. Остановились и отдышались за Банковским мостом, по другую сторону Екатерининского канала.
— Я же говорил: пустое, — напомнил Кречет таким голосом, что даже заядлая спорщица Елена не посмела возразить.
Он мог ее убить, это правда. Он кого угодно убил бы. Начали ведь не с какого-нибудь сатрапа-полицмейстера, а со штатского чиновника, который просто мог ляпнуть лишнее. Медведь с Греком выполнили приказ беспрекословно. Во всяком случае, ему, Борису, не было известно о сомнениях с их стороны. Ничья жизнь для организации не имела ценности в сравнении с намеченным делом. Но почему Елену? Почему?!
