— Где ж они есть? К-куда з-запропастились? — растерянно приговаривал он, каждые две-три минуты глядя на часы.
Никогда за свои двадцать семь лет Дмитрий Соколовский не ждал так истово. Больше полугода он, как и старший брат, жил этой акцией, не мог серьезно думать ни о чем другом. Николай и ему не доверял всего, что знал сам. Однако это не мешало младшему беспрекословно следовать за ним. Когда Кречет открыл ему детали сегодняшнего плана, он пришел в восторг.
Всё было выстроено с математической точностью, принята во внимание даже психология противной стороны. Конечно, никто из них, когда до отправления останется несколько минут, не осмелится спросить лично у министра двора, давал ли он поручение какому-то коллежскому регистратору. Ну, и записка, добытая Владыкиным — как главный козырь. Проигрыш исключен!
В половине двенадцатого он стал надеяться, что план, возможно, пришлось изменить на ходу. Извозчик клевал носом на козлах, совсем не слушая его бессвязное бормотание. Еще через четверть часа не осталось ни малейшей надежды. У Грека будто что-то оборвалось в груди. Он стиснул зубы, чтобы не застонать в голос, впился ногтями в обивку сиденья. Спустя еще минуту, заставив себя шевелиться, повелительно крикнул мужику:
— Гони в город!
Беда не приходит одна. Исчез Медведь. Грек утром в воскресенье побывал в Кузнечном переулке, но внутрь доходного дома, памятуя наставления брата, соваться не стал. На улице признаков слежки не было видно, и всё же приказ есть приказ.
А еще Кречет вернулся со своей конспиративной встречи мрачнее тучи. Делиться услышанным отказался. Сидел молча в своей комнате, где все лабораторные принадлежности, материалы и реактивы уже были уложены в дорожный сундук. Курил папиросу за папиросой. Потом вышел и сказал:
— Вторая часть откладывается.
— Из-за Медведя? — спросил Грек.
— Нет. Хотя с ним лучше было бы.
По затянувшейся паузе сделалось ясно, что события окончательно приняли дурной оборот.
— Съезжаем?
— Останемся, — ответил старший. — Здесь пока надежно, сюда никто из наших не приходил. Мелькать лишний раз не стоит.
Разговор вроде бы завершился. Кречет повернулся, чтобы уйти обратно в комнату, когда младший решился и бросил вдогон:
— Слушай… может, предупредим кое-кого?
— «Когда товарищ попадает в беду, решая вопрос, спасать его или нет…»
— «…революционер должен соображаться не с какими-нибудь личными чувствами, но только с пользою революционного дела», — за него наизусть закончил цитату Грек.
— Сам же всё понимаешь, — старший похлопал его по плечу.
Сегодня ни к чему было идти в министерство. Граф Адлерберг отбыл с государем в действующую армию и уже давно мчался по Варшавской железной дороге. Подполковник Левкович после совместного посещения кондитерской откланялся и, по его словам, собрался уделить время частной жизни. У коллежского советника Платонова частной жизнью назывались редкие часы, когда он не выполнял очередное деликатное поручение министра.
Воротившись от Вольфа и Беранже, Григорий Денисович сменил прогулочный сюртук на мягкий халат и, вытянув ноги, уютно устроился на диванчике в своем домашнем кабинете. Небо над Фонтанкой потемнело, начал накрапывать дождь. Вторая половина мая в Петербурге оказалась переменчивой. Текущее настроение Платонова тоже трудно было назвать безоблачным.
Покушение на императора удалось предотвратить, но сохранялось ощущение незавершенности дела. И не только потому, что так неудачно оборвался след, который вел к Соколовским. По большому счету, Левкович прав: машина сыска возьмет свое, задавит численностью. За нее Григорий Денисович был спокоен. Беспокоили его отдельные факты, не укладывавшиеся в схему просто «акции».
На левой стороне большого листа бумаги, закрепленного поверх чертежного планшета, Платонов карандашом изобразил несколько правильных квадратов. Каждому присвоил название: «Тело», «Открытка», «Банк». Затем возле правого края добавил еще один, который назвал «Вена». Подумал, повертел карандаш в руке и в средней части композиции, в самом низу, дорисовал квадрат под наименованием «Лавка Р».
Последующие раздумья длились дольше. Наконец, над «Лавкой» он вывел три окружности, одну над другой. Внутри нижней написал: «Ящик» и поставил знак вопроса, среднюю украсил чем-то вроде инициалов: «КГМ». Вслух произнес: «Но как добиться?» Поморщил лоб и в третью, верхнюю, вписал букву «П», к ней также присовокупив вопросительный знак. Завершив художественный труд, неподвижно глядел на огонек свечи на столе, потом жирно перечеркнул то, что получилось.
— Всё это, милостивые государи, ясно и без рисования, — подытожил Григорий Денисович.
По пасмурному небу за окном можно было решить, что наступил поздний вечер. В действительности настенные часы пробили пять. Когда отзвучал последний удар, во входную дверь постучали условным стуком.
Веснушчатый помощник Платонова, в плаще до пят и клетчатом кепи, принес с собой запахи улицы и сырости. Его глаза горели охотничьим азартом. Переступив порог, он выдохнул без преамбул:
— Нашли.
