Как-то я встретила его ещё раз. Я не заметила его и просто танцевала сама по себе. Потом, решив пойти в туалет подправить макияж, спиной к залу я стала протискиваться сквозь плотные ряды танцующих. Вдруг кто-то ласково потрепал меня по голове. Это был он. Нет, он не узнал меня. Он потрепал по голове Девушку, а не Меня. Прошло три недели, и всякое воспоминание о том, что мы уже встречались несколько раз, изчезло из его памяти. Я не виню его, ведь он встречает столько новых людей каждый божий день. Было совершенно естественно, что я не осталась в его памяти, но всё-таки это огорчило меня. Так я впервые поняла разницу между людьми известными и неизвестными: ты их помнишь, а они тебя нет. Я в некотором роде казалась себе героиней рассказа Стефана Цвейга «Письмо Незнакомки», но в отличие от неё никаких романтических чувств к N я не испытывала, хотя и находила его привлекательным. Даже не знаю, как это объяснить, я просто очень хотела с ним пообщаться, потому что он был другой, не такой, как все, а это интересно. К сожалению, в его глазах я ничем не выделялась: симпатичная девушка из клуба, каких вокруг миллион. Все эти противоречивые чувства промелькнули во мне, но я беззаботно улыбнулась ему. Он, смеясь, стал показывать на парня, танцующего рядом с ним: «Это не я, это он. Ха-ха. Это он».
Наша последняя встреча с N произошла месяц назад. Он был с друзьями. Я не стала к нему подходить. От меня не осталось и следа в его информационном поле, я знала это, поэтому у меня не было никакого права на его пространство. Ему было хорошо, весело, он танцевал.
Я танцевала с друзьями в том же зале. Мне тоже было хорошо. Атмосфера в клубе была очень позитивная. Я танцевала от души, я чувствовала музыку, и моё тело пропускало её сквозь себя. Я полностью растворялась в музыке, отдаваясь ей, чувствуя слова и мелодию каждой клеточкой своего тела.
Вдруг меня остановили: «Сейчас же перестань так танцевать!»
Я обернулась. Его детектив-гувернант стоял передо мною. Оказалось, что один из близких друзей N наблюдал за моим танцем, и детектива-гувернанта это беспокоило. Запретив мне танцевать, он попытался вытеснить меня из зала, но друг N его остановил, покачав головой и сказав: «Нет, нет. Нельзя». Детектив-гувернант посмотрел на меня злобно, но отошёл. Я больше не танцевала, настроение у меня пропало. Да, я не спорю, что танцевала откровенно и сексуально. Да, я привлекала чьё-то внимание, но это не было моей целью, потому что тот, чьё внимание мне уже давно было дорого, не видел моего танца, а никого другого мне привлекать не хотелось. Я танцевала для себя и именно так, как чувствовала музыку, я бы не двигалась так под волынку или контрабас, музыка была сексуальной, и я не могла танцевать хорошо, не будучи на такой же волне. Я недоумевала. Если это неприлично – танцевать так, то значит, неприлично и ставить подобные песни. Зачем тогда вообще ходить в клубы? Запретить! Всё запретить! Девушки в его компании не танцевали, они переминались с ноги на ногу или стояли у стенок в красивых платьях. Комильфо.
Я села на софу и задумалась. Я не понимала, зачем эти англичане напридумали себе столько негласных законов, загнали себя в рамки и обобщили все ненужные «правила» с нужными «приличиями», назвав всё «правилами приличия».
С этими мыслями я вытащила мобильник и начала писать невесёлое сообщение подруге, жалуясь на детектива-гувернанта. Неожиданно знакомый голос неласково сказал: «Да чтоб тебя… Не будь такой задницей!» Я не расслышала его, поэтому переспросила: «Простите, что-что?» Детектив-гувернант двинулся ко мне. Я подумала, что он, вероятно, хочет попросить прощения за произошедший полчаса назад инцидент, и, бог свидетель, меня это растрогало. Я поднялась обнять его. Однако детектив остановил меня, прошипев: «Я знаю, что у тебя на уме. Я знаю, что, fucking, происходит!» С этими словами он выхватил у меня телефон. Я не могла понять, в чём дело. «Я знаю, я точно знаю, что ты фотографировала его. Я знаю, что, fucking, происходит», – не унимался злобный гувернант. Он проверил все фотографии в моём телефоне, прочитал все отправленные сообщения и без извинений швырнул мне телефон обратно. Я не могла поверить, что он даже не извинился. Все люди равны, но некоторые «равнее». Детектива-гувернанта волновали только те, кого он охранял, ему было безразлично, что подумаю я, как и то, что мне будет обидно от такого обращения, что мой вечер будет безнадёжно испорчен его паранойей. Я спросила его, почему он не извиняется, если то, что он обо мне подумал, оказалось неправдой. «Извини», – брякнул он и быстро отошёл, заметив, что у меня на глаза наворачиваются слёзы.
