Мои глаза соприкоснулись с зелёным взглядом очень привлекательного брюнета. Взгляд был тёплый, игривый, но робкий. Возникло ощущение, что взгляд чего-то недоговаривает. Он посмотрел на меня с желанием, и я откликнулась. Мы разделили три секунды влечения: я смотрела исключительно на него, он на меня, но неожиданно портрет расширился, превратившись в пейзаж, и я стала различать диваны, столики, людей… Эти люди, стоявшие рядом с ним, ясно указывали на то, кто был передо мною, и… это очень, очень сильно огорчило меня. Он был всё так же прекрасен, но теперь между нами возникли люди, классы, предрассудки. Так хотелось верить, и я верила, верила со всей своей наивностью, хотя бы эти секунды, что это реально – подойти к нему и сказать, что он мне тоже понравился. Я подошла бы к нему, даже если бы это я была очень известной личностью (которой, к сожалению, являлся он), а этот красавец стоял на общем «данс-фло».[86] Если бы с него сняли все регалии, если бы он был такой, какой есть, – с его характером, воспитанием, манерами, но без титула и денег, и, может быть, даже без его столь симпатичной внешности, я бы всё равно потянулась к нему. В нём чувствовалось достоинство, ум, величие, ранимость и нежность. Он был светел, и я это почувствовала, наверное, потому, что тоже была светлой.
Вдруг я услышала, как его друг, заметив, что он на меня смотрит, сказал с усмешкой: «Да, она довольно миленькая. Я помню эту девушку – она работала официанткой в мамином ресторане на Глен-стрит. Я там каждый день обедал. Интересно, что она здесь делает и как её вообще пропустили. Я думал, что здесь все такие, как мы…»
Во взгляде Господина N волной прошло разочарование. Я почувствовала, что он не станет больше так на меня смотреть. Теперь я точно переброшена по другую сторону забора. Я не понимала почему. У меня ведь тоже хорошее образование и воспитание, почему он считает, что он лучше меня?! Как так вышло, что я оказалась заперта в определённом социальном кубике без окон и дверей?! Не вырваться, не разбить. Кто позволил ему ставить свой социальный кубик на мой?!
За вечер мы столкнулись несколько раз, но он избегал на меня смотреть.
Я встретила его через две недели в том же месте, в то же время. В этот раз я всё же подошла к нему и заговорила. Мне хотелось доказать ему, что он не прав в своём высокомерии. Он был любезен и сказал, что узнал меня, чему я удивилась, потому как знала, что в прошлый раз он действительно старался на меня не смотреть.
Он был очень мил, хотя говорил со мной осторожно, опасаясь, что каждое его слово может завтра оказаться в газетах (типичный страх известных людей). Мне было немножко неприятно, потому что я-то знала, что он не должен бояться меня. Изо всех людей я, пожалуй, была одной из последних, кто причинил бы ему вред. Я чувствовала его позитивную энергетику. Он был очень и очень хорошим человеком. Он излучал теплоту. Однако, к сожалению, не знал, что может мне доверять, и оттого совершенно не мог расслабиться – чувствовалось, что он был напряжён и контролировал каждое слово.
К тому же каждый раз, когда мы заговаривали, даже перебрасываясь парой незначительных фраз, за нами наблюдали полицейские, которые были с ним, а также три гувернанта, которые по части своей бдительности были хуже полицейских. Вероятнее всего, это были детективы в штатском, но один из его братьев уверял меня, что они всё-таки их гувернанты. Вся эта засекреченность и отсутствие доверия были очень неприятны. Тебя заранее подозревали в предательстве, пока не докажешь обратное.
На первый взгляд, у Господина N было всё: положение, богатство, власть, любые материальные ценности, но не хватало одного важного компонента, чтобы всем этим наслаждаться сполна: свободы. Он не мог расслабиться и делать всё, что ему вздумается, потому что на его плечах лежало бремя ответственности за своё положение. Во многом это бремя было преувеличено, но он не был революционером, как один из его знаменитых дальних родственников. Он молча принимал правила, построенные до него, даже если эти правила во многом устарели, а некоторые даже в корне своём были неправильны. На него оказывалось огромнейшее давление со стороны старших, и он ему поддавался. Это не делало его хуже или лучше (на самом деле, не поддаться этому давлению было сложно), просто он был пассивен, впрочем, как и большинство английских мужчин…
