— О-о-о, гражданин сержант. Как же с вами трудно. Вообще ничего слышать не хотите. Я уже молчу о пользе для страны, молчу о своей участи. Но о себе вы подумали? Если вы из меня выбьете признание в этом треклятом шпионстве — сильно ваша судьба не изменится. Будет очередная совершенно
— Да, нечего здесь проверять! Совершенно нечего. Вы шпион, которого германская разведка хотела таким замысловатым нестандартным способом внедрить в руководство Советского Союза или для теракта в отношении, возможно, даже самого товарища Сталина; или для проталкивания вредительских политических решений во внешней и внутренней политике и в области разработки вооружения. Все известные мне в вашем отношении факты указывают именно на это. Кстати, вашу шпионскую деятельность подтвердила даже ваша жена.
— Да у вас, говорят, и телеграфный столб сознаться может. Между прочим, насчет признания Клавы, я вам, извините, ни капельки не верю. Хоть она мне, имею в виду сознание, и не жена вовсе, но за почти две недели я ее характер довольно-таки хорошо узнал. Не могла она меня оговорить. Я за это ручаюсь. Скорее всего, вы это просто выдумали. Как говорят блатные: на понт меня берете. Сомневаюсь, что за пару дней ее смогли запугать или запытать до такой степени.
— Ваше право сомневаться, Нефедов. С кем из Лебедевых вы познакомились первым?
— Если вы спрашиваете обо мне, как о пришельце из будущего, Максимове, то самого профессора я вообще в глаза не видел. Его же сына, Сергея, первый раз встретил… На следующий день после того, как из больницы вышел… Значит — 19 августа. А еще через пару дней я вмешался в их конфликт с новым соседом и познакомился с женой профессора, не знаю даже, как ее зовут. Когда с ними познакомился
— Кто из них вас завербовал?
— Опять вы за свое…
Несколько часов неутомимый следователь, направив яркий свет черной лампы в лицо подследственному, нудно спрашивал «Нефедова» об одном и том же с различными вариациями. Уставший сидеть на жестком неудобном табурете Алексей Валентинович, стараясь быть спокойным и уже не пытаясь переубедить Веселенького, отбрехивался по мере сил. Свои скромного размера руки следователь больше не распускал. Алексею Валентиновичу нестерпимо хотелось баиньки, хотя бы даже и на свои вонючие нары между давно не мытыми соседями, в уже родную, можно сказать, камеру. Но следователь все нудил и нудил, отрабатывая по своему разумению свое денежное содержание, включая спецпаек… Сколько времени продолжался этот допрос, Алексей Валентинович уже не понимал: час? два? пять? Во время допроса Веселенький благодушно подкреплялся чаем с бутербродами с вареной колбасой, принесенными ему по звонку в кабинет щуплым солдатиком. Подследственному угощение и даже просто стакан воды не полагались. Сам он не просил — не хотел унижаться. Но конец приходит всему, даже тупому бесцельному допросу, и вызванный по телефону конвоир возвратил его измотанного в «родную» камеру. Но, как оказалось, ненадолго.
Оказалось — уже наступило утро, подъем. Выспаться ему не дали. От слова «совсем». Ну, что ж, о такой чекистской пытке недосыпанием он когда-то читал. Ничего нового. Разве что, для него самого. Придется потерпеть. Куда ж теперь деваться? Сам сюда пришел-приехал. Никто тебя дурака за шкирку не тащил, кроме собственной неуемной совести.
Когда принесли скудный тюремный завтрак, и во рту у него уже набежала слюна, Нефедова опять позвали на выход. «Ничего, от голода умирать мне еще рано, — усмехнулся он про себя: будем считать, что я на диете». Почему-то в этот раз надзиратель повел его другим маршрутом. «Может, следователь поменялся?» — промелькнула слабенькая надежда.
