А пока земля оттаивала, я составлял списки погибших, которых знал или мог опознать, как работников моей фабрики. Вернее, фабрики «Отто Дринкер с супругой».
Увы, практически всех своих работников я знал только по именам. А полные списки были оставлены при побеге. Да и нужны ли они. Души погибших и так разберутся, кто есть кто. И уж не перепутают. И мама снова встретит своего маленького и согреет его. Чего не смогла сделать на этой земле, так как замерзла первая.
Вот все это я думал, зашивая в саваны обнаженные, но уже оттаявшие тела моих евреев.
Вспоминал песню «…мои евреи, живите долго…» Вспоминал и тихонько шептал имена, что помнил. И передо мной проходили Герш, Велвел, Перл, Исак, Рейзел, Довид, Симон,
Сара, Рахиль, Лия, Лейба, Носон, Зуска, Тойба, Песя, Зигмунд, Хая, Двойра, Гися, Янка, Этти, Ида, Берта, Азриэль. А скольких я не знал.
Я хоронил людей два дня и на этой воистину братской могиле в глухом лесу Люблянского воеводства поставил памятник – посадил, вернее, пересадил маленький еще дубок. Может, приживется.
Неожиданно для себя я начал рассказывать усопшим про наше местечко, дом, запахи комнат, травы, елок и сирени. Про субботние свечи, халу, папу с его молитвами, про маму.
И долго не мог уйти с этого холма.
Я пошел искать партизан, решил уйти в Белоруссию. Уже знал хорошо, что ни Армия Крайова, ни Батальоны Хлопске, ни Правые силы – все это не для меня. С немцами по-настоящему бьются только русские, то есть, советские. Остальные так называемые партизаны ищут евреев, обирают и убивают. И я пошел в Белоруссию. Ничего меня не беспокоило, я уже давно превратился в лесного человека. В лешего. Я прочел про Маугли уже в Палестине и обрадовался. Ведь это я. И я кричал в лесах зайцам, лисам и волкам: мы с вами одной крови.
А молва, как известно, бежит впереди. Поэтому мне пройти все леса из Польши в Белоруссию не было трудно. Тем более, что пришла весна.
И вот я в Беловежской пуще. Партизан нашел сразу. Они и не осторожничали особо. 1944 год – уже всем ясно было – герману конец. Поэтому нужно мне торопиться – убрать их с земли как можно больше.
Конечно, встретили меня настороженно. Это и понятно. Хоть и ходили про меня слухи, но ведь это только слухи. Я еще многого не знал. Тянулся за мной и иной след – сплетен, лживых доносов, завистливых наговоров. Я это понял, когда попал на следующее утро в первый отдел. Так у них называется контрразведка. Я подробно еще раз рассказал, кто мы были до войны. Все про семью. Особенно их почему-то насторожило, что я, поляк по гражданству, пришел воевать против немцев в Белоруссию.
– Еще раз говорю вам, товарищ командир, я просто устал воевать один. А то, что я прошел лесами из Польши в Беловежскую, то для меня лес уже давно, как Маршалковская в Варшаве. И объяснить этого не могу.
Возились со мной целый день. А в конце допроса отправили в палатку, где на столе стоял такой наваристый мясной суп, что я чуть не заплакал. Уже давно горячих супов не ел.
В результате пришлось конечно по требованию контрразведки подписать вот такой протокол.
