У моей землянки, где я надеялся увидеть фабричных, геттовских девчонок, Лию с сыном. Их всех и увидел. Лия свернулась в клубок и волосами закрывала сына. Все – голые. Все – убитые.
Когда такое происходит, то реакция разная. Я – не кричал, не плакал, не слал проклятья. Во мне вспыхнула такая свирепость, что даже головная боль прошла.
– Вы будете отмщены. Будете! – Это все, что приходило в мой косноязычный ум.
Я нашел пустую землянку. Оборудовал запасной выход. Затопил буржуйку и провалился в сон. Я знал, что я буду делать. Шел декабрь 1943 года. Начало здорово морозить. Эх, Люблянские леса!
Первый выход к деревне, где я у войта покупал продукты, я сделал в январе 1944 года. Помимо всего, что я наметил, мне нужна бы хоть какая-нибудь информация, что в мире происходит. И еще я знал – ничего не смогу сделать (в смысле – убить) с женщинами и детьми.
Вот я и крутился вокруг деревни, как волчица, у которой щенков забрали. Рассматривал каждый дом и скоро уже знал, что, кто и когда делает.
И вот наступил этот час. Час мщения. Весь вечер шел снег, мела поземка, мороз. Где-то в 10-11 часов ночи из избы вышел мужик. Конечно, перед сном выйти – необходимо. Да вот назад – не вернулся. Штык от чемодана сработал быстро и почти бесшумно. Ветер завывал. Я оттащил мужика за забор, раздел его совершенно, и в канаву. Даже снегом присыпал.
Далее все было, как обычно. Кричали что-то домашние. Через часа два пошли двое вокруг дома и по дороге. Но тело обнаружили только через три дня. Я все эти дни сидел в засаде, как зверь какой. Да я в него и превратился. Даже к холоду попривык. Голова не болела. А кожу, сорванную ударом, я срезал. В общем, стал зверем.
Через десяток дней повторил рейд. Зашел с другого конца деревни. Собак не было, их немцы держать не велели. Залез в стайку, где стояла корова с теленком, да в отхожее место. И еще один, молодой парень, был заколот. И раздет, я закопал его в сено, одежду взял с собой и опять два дня наблюдал за деревней.
В деревне бегали бабы. Мужики все, кто с ружьем, кто с вилами, бросились за околицу да к лесу Но на них висели бабы.
После третьего нападения я оставил записку:
«Паны честные крестьяне. Одежду вашу берут души жидов, шо вы побили этим летом. Жить хотите – все бабы с детьми без вещей пусть идут до города.
А мужикам будет смерть. Войту – особая. Дух Божий подписал, никто не скроется».
Народ собрался перед крыльцом дома войта. В основном – бабы. Мужики с ружьями, вилами, топорами стояли по всему селу, охраняли. Да разве охранишь жизнь от диббука[28], который в меня вселился. А тут мне подарок. Видно, пришла необходимость войту ехать куда-то. И выехал он в хороших санках, конь справный да два парня. У парней – ружья, а войт – с автоматом. Перед этим он что-то бабам объяснял. Вероятно, еду, мол, в городок, а полицию, попрошу помощи. Да может, облаву устроим. Я ихний лагерь знаю.
Да и мы знаем. Уж давно с этого горького места я ушел. А схрон сделал совсем недалеко от села.
Как только войт отъехал, я и напал. Прямо на мужиков, что стояли у околицы при въезде в село. Ночь. Мороз. Двое стоят, курят. Раз курят, то от ветра будут закрываться при прикуривании.
Я разделся до кальсон (уж извини, читатель) спокойно так подошел к мужикам. Они как раз кресалом огонь добывали для цигарок. Конечно, какие спички на четвертом году войны. Я одного похлопал по тулупчику и спросил:
– Огоньку не дашь?
Никогда не видел такого животного ужаса, что отразился на бородатых лицах мужиков. Но было поздно. Я их раздел да под мостик уволок. И следы оставил, чтобы долго не искали.
А утром приехал войт. Бабы на него набросились и крик шел по всему селу.
На следующее утро я увидел удивительную для польского села картину. В полном молчании со дворов трогались сани и телеги. На них сидели бабы и закутанные дети. Бабы же правили.
Мужики молча стояли у ворот. Почти у каждой избы были аккуратно сложены стопки вещей. Это вся одежда, что они в нашем лагере взяли.
Этим вечером я покончил с войтом. Просто зашел в избу. Он меня не узнал. Еще бы, видно все-таки удар изуродовал меня.
Войт стал на колени и начал божиться Божьей Матерью и всей своей семьей, что не он организовал набег. И не он раздевал детей и евреек. Так и сказал. Не жидов, а евреек. На этом его рассказ и закончился. Заколол я его. Раздел – традиционно и ушел. И еще, как ни сторожились мужики села, но семерых я на тот свет отправил.
Больше я в село не наведывался. Только через месяц пошел к селу, мне понадобились простыни.
Село было пустое. Совершенно. Даже ксендза в костеле не было.
Я собрал все скатерти, простыни, пододеяльники. Все собрал. Хоронить предстояло многих.
Шел март. Весной пахло вовсю. Ходить стало трудно, наст не держал, а снега в лесу было предостаточно.
Пока же я начал копать могилу. Место выбрал хорошее, да работы было не на один день. Захоронить нужно было девяносто шесть тел.
