К полудню дорога заполнилась тяжёлыми подводами. Фыркали и ревели тавики, скрипели в грязи колёса, со всех сторон начались разговоры, к которым Скай исподтишка прислушивался. Говорили об уборке и урожае, о домашних заботах и общих знакомых, о налогах, которые покуда не выросли, но, по общему мнению, неизбежно вырастут, как всегда бывает в войну. О самой войне тоже говорили, но с каким-то поразительным для Ская легкомыслием, будто, раз она далеко, их вроде бы и не касается. Проклятые, идущие от Великой Границы, беспокоили их больше, но всё равно не так сильно, как налоги.
Да что же это, думал Скай с ужасом. Большинство из этих низкородных меча отродясь в руках не держали, а из лука если и стреляли, только на охоте. И при этом продолжают жить себе спокойно на открытой равнине, пашут, сеют, на ярмарки ездят — будто ничего не случилось. А если Проклятые — как они защитят свои семьи? Неужто они об этом вовсе не думают?..
Но тут как раз заговорили, что после Рдяницы, когда до них дошли вести о Фир-энм-Хайте и Йенльянде, некоторые оставили свои дома и подались на север, под защиту тамошних крепостей.
Скай про себя подумал, что это всяко разумнее, чем ничего не делать, но его мнения никто не разделял: все качали головами и творили охранительный знак.
— Это надо же, — подивился кряжистый старик, ехавший справа на скрипучей подводе. — Отонир их охрани… Да пусть лучше Проклятые на вертел меня насадят, чем вести своих в Волчьи леса. Там и земли-то доброй нет — чем прокормишься?
— Да и толку, — подхватил слева угрюмый парень. — Если нас Великий лес не защитит, где уж Волчьим… Если уж бежать, так на Восток сразу, а то и в Сваттаргард. Да только кто нам там обрадовался…
Но многие готовились уходить, как только Проклятые покажутся поблизости.
Вечером подводы остановились на лугу. Телеги составили рядом, тавиков стреножили и пустили пастись, а сами уселись вокруг большого костра. Расположились без спешки и суеты, повытаскивали из мешков домашнюю снедь и пустили по кругу. Скай наблюдал за ними с расположением — и раскаянием. Раньше он, вслед за Хермондом, низкородных презирал. Неотёсанные болваны, трусы, защитить себя не могут, думал он свысока.
Но люди у костра не походили на трусов или глупцов. Рассуждали толково, со стариками держались почтительно, едой делились щедро. И со Скаем делились, и он тоже, счастливый, что его так легко включили в общий круг. И не расспрашивают, не глядят подозрительно, и плевать им, насколько высок его род.
Потом, когда все улеглись спать и разговоры стихли, Скай долго лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел, как мигают звёзды — пушистые, как одуванчик у Белой Госпожи.
Он попробовал представить себя крестьянином. Вот он работает в поле вместе с отцом и братьями и готовится поставить отдельный дом и завести семью, как все делают. А потом случается война или приходят Проклятые и сжигают этот дом, и всё нужно начинать сначала… Он вспомнил разорённое Файгарово подворье и затосковал. Нет уж, я бы точно так не смог. Хорошо, значит, что всё-таки я не крестьянин.
Наутро они собрались деловито, без шуму и спешки, и поехали дальше. Старики, очевидно, рады были почесать языками, оказавшись вдалеке от докучливых детей и внуков, а Скай понемногу начинал скучать.
— Гляди, Вейтар, — сказал вдруг Умвел, показывая грязным шишковатым пальцем, — видать уже. Вон он, Н'ганнэн-Тор.
Скай от волнения даже привстал с места и чуть не потерял равновесие. Они въехали на высокий холм. Вниз стелилась равнина, квадратно-пятнистая от полей, рассечённая почти прямой дорогой, а за ней — другая, неохватная, сине-серая, похожая на скомканную ткань. Скай с замиранием сердца понял, что там море. А на берегу стоял огромный город. Больше, чем Фир-энм-Хайт и Сокрытая Гавань, вместе взятые! Он был похож на целую гору или на великанскую крепость — из-за стен, наверное. Они были не деревянные, как в Фир-энм-Хайте, а каменные, из крупных серых плит, позеленевших по углам от мха. Стены стояли грозные, ощерившиеся бойницами, с укреплениями по верху. Из-за них видно было россыпь острых крыш в весёлой рыжей черепице, крепость и знамёна. Надо всем этим кружили чайки, и Скай вспомнил, что «Н'ганнэн-Тор» значит «Птичья Скала».
Подводы покатили с холма. Черепичные крыши скрылись, а исполинские стены вырастали и вырастали, пока не заслонили собой даже море. Сердце у Ская в груди трепетало.
Городские ворота были открыты, и стражники с н'ганнэн-торским гербом на накидках (белая башня и птица на синем поле) пропускали желающих войти. Таких было полно — ярмарка ведь, и очередь продвигалась медленно. Скай всё не мог перестать глазеть на стены, на подъёмную решётку из брусьев в руку толщиной, а стражник уже спрашивал, обращаясь к Умвелу:
— Кто таков? По какому делу?
У него были воспалённые глаза и монотонный голос. Такой, словно он всю ночь не спал и теперь мается от головной боли.
— Умвел я, из Элирдера, — прошамкал старик, и тщедушный мальчишка-писец тотчас зацарапал по вощёной дощечке. — На рынок еду.
— Что везёшь? — спросил стражник безразлично.