– С братом у нас всегда были ровные отношения. Старший брат – младшая сестра. Папа был очень тихий, спокойный человек, он был скорее «мама», а мама более строго относилась к нам. Мне всегда казалось, что она пыталась сблизиться с нами, но это у неё плохо получалось. Мы были сыты, одеты неплохо, насколько это было возможно в то время. Но у меня осталось чувство недолюбленности мамой. Она работала хирургической медсестрой, и порой мне казалось, что в Москве больше таких нет, потому что она слишком редко бывала дома.
– Ваша мама болела? Я имею в виду серьёзные заболевания. Может быть, были операции?
– Да что вы! Вы судите по внешнему виду? Но она имела великолепное здоровье! При всей своей субтильности мама была, что говорится, «жилистой», даже где-то сильной. – Женщина вдруг вскинулась: – С ней что-то не так?
– У неё был вырезан аппендицит. Вы это знали?
– Не-ет… Но мы же с ней не виделись всю войну, может быть, это было в те годы?
– Вероятно… В каком году вы сюда переехали? В сороковом?
– Нет, перед самой войной. Мама – да, она уехала сюда работать в начале сорокового года, я помню, что плакала, не хотела расставаться с одноклассниками, и, в конце концов, папа уговорил маму остаться нам с ним пока в Москве. Брат был в то время в армии.
– Вот как? – Моршанский зашуршал страницами дела. – А в показаниях вашей матери я читаю, что вы приехали сюда вслед за отцом? Может быть, вы что-то перепутали? – с подозрительностью посмотрел на женщину следователь.
– Да нет же! Когда мы приехали сюда, нас мама встречала на машине из клиники. Мы с папой стали жить в коммуналке, в небольшой комнате, мама почти всегда была при клинике. Не-ет, я всё хорошо помню! Через три месяца началась война. Папу забрали сразу, а меня мама поспешно отправила в эвакуацию с медперсоналом клиники, – было заметно, что Евгения разволновалась, лицо раскраснелось, глаза заблестели негодованием.
– Да вы не волнуйтесь, у меня к вам претензий нет. Мне просто надо разобраться. Вы меня простите, но этот вопрос я задам не из праздного любопытства, какие отношения были между вашими родителями? – Моршанский опустил глаза, встретив негодующий взгляд женщины. – Ещё раз простите…
– Не пойму я что-то, это было сто лет назад, отца уже давно нет, мать теперь вот!.. – она прикрыла глаза платком, потом, тяжело вздохнув, тихо сказала: – Повторюсь: папа был тихим смирным человеком, мама.., не знаю, какие у них были отношения, но ни объятий, ни поцелуев я никогда не видела. Да и как-то не заведено было!.. Не ругались – и ладно!
– Ну, хорошо! А почему ваша мать вдруг стала работать санитаркой? Вы ведь сами сказали, что она была почти незаменима, как медсестра?
– Мне самой было непонятно, она не объясняла, я не лезла.
– Когда вы вернулись из эвакуации, вы заметили в ней какие-нибудь перемены?
– Трудно сказать, я ведь девчонкой была! Но суетиться она стала, будто торопилась куда-то. Придет домой, а будто бежать ей надо. Злилась невпопад. Я думала, что из-за гибели отца. Не знаю…
– Есть у вас какие-нибудь предположения, кто мог убить её?
– Нет, мне даже в голову ничего не приходит. Я всю дорогу сюда думала об этом.
– Вы знаете, что до этого она исчезла, и мы не могли её найти. Где она могла быть? Может быть, были какие-то друзья, подруга, у которой она могла скрываться?
– Да я уже много раз и в милиции, и в КГБ рассказывала. Я представления не имею, где она была всё это время. Кто послал телеграмму из Москвы, тоже не знаю.
– А родственники у вас есть?
– Нет, кроме брата у меня теперь никого не осталось. Родственников мужа в расчет не беру. Они мою мать, как и мой муж, не воспринимали.
– У вас семейные фотографии сохранились?
– Да. Правда, немного.
– С какого года, примерно? – Моршанский покраснел, боясь выдать интерес к этому вопросу.
Евгения, и в самом деле, испытующе посмотрела на следователя, но всё же ответила:
– Мои фотографии с рождения, есть свадебная родителей. Брата снимали года в четыре. Ну, и потом, школьные, где мы с братом вдвоем. Были ещё старые, очень старые. На них женщины в длинных платьях, на одной с кружевным зонтиком, по-моему, мама, хотя я не уверена. Эти фотографии давно пропали. Но одна мне очень запомнилась, я совсем маленькой очень любила эту карточку: там фон был какой-то сказочный, как мне казалось. Я всегда представляла себя на месте той женщины. Внизу были написаны очень красиво какие-то слова. Но я читать не умела, только они казались мне кружевом. – Женщина вдруг, опомнившись, сказала: – Простите, вам это неинтересно, – она устало опустила голову.
Моршанский решил, что на сегодня достаточно, и отпустил её.
Прошло два дня. Оперативники уже по нескольку раз опросили соседей и Зеленцова, и Ильченко. Перевернули комнату Песковой. Провели тщательный обыск на квартире Кривец. Пока все усилия были тщетны.
Утром Калошин едва открыл глаза, как ему позвонил дежурный и сообщил, что начальник немедленно ждет всех у себя в кабинете.
– Что за срочность? – недовольно буркнул майор. Расстались они с Сухаревым только пять часов назад.
