— Ерунда какая-то, — произнёс недоумённо. Покрутил головой. — Она же сама нам с Ульяновым сказала, что профессор от неё отдалился, жил своей жизнью, а потому о его делах она ничего не знает…
— Ну, мало ли что она вам сказала, — возразила я, гладя его по голове, как маленького. — Дашка всегда была хитрющая, сил нет. Говорит не то, что есть, а то, что выгодно. Видно, просто хотела, чтобы следователи от неё поскорей отстали. Ничего не видела, ничего не слышала, ничего не знает… А с мужем у них всё было в пределах договора.
— Что за договор?
— Ну, как сказать… Себряков женился на ней, можно сказать, из жалости.
Морохин чуть не подавился папиросой.
— То есть как это — из жалости?
— Видишь ли, отец Дашки — друг детства Себрякова. Мелкий чиновник, семья бедная. На курсы её пристроил Себряков, он же и заплатил. Такая, что ли, благотворительность. Ну, окончила она Бестужевку, а что дальше? Кроме красивой мордочки за душой ничего, кругом бесприданница. А Себряков к тому времени уже овдовел, детей нет. И, видно, решил благотворить до конца. Женился на Дашке, дал ей положение, обеспеченную жизнь.
— Очень интересно, — сказал Морохин задумчиво. Ну, очень задумчиво. Похоже, в голове у него забегали какие-то мысли.
— В общем, стала Дарья для профессора чем-то средним между женой и дочерью. Что-то интимное у них было, но это не главное. У Себрякова и возраст, и болезни, и занятость, а она молодая и цветущая… Он это понимал, человек трезвомыслящий, потому и предложил Дашке своего рода договор. Она может жить, как хочет. Но взамен публично играет роль примерной жены, обеспечивает уют в доме и чтобы никаких скандалов. В общем, украшает жизнь.
— Своеобразные отношения…
— Зато честные. Дашка свою часть договора отрабатывала. Заботилась о Себрякове, в чём-то и помогала. Она, конечно, не учёный, не историк, но курсы окончила с отличием, и с головой всё в порядке. Так что вполне ладили, не было между ними никакого отчуждения.
— Помогала, говоришь?
Задумчивость Морохина достигла такой степени, что он встал из постели и принялся мерить шагами спальню. И всё бы ничего, но ведь был-то он в чём мать родила. Я залюбовалась. Статный, сильный, русоволосый. И черты лица приятные, правильные. И глаза большие. И неотразимая родинка под левым глазом. Как хорошо было целовать её ночью…
— О, чёрт!
До него дошло, наконец, что гуляет он по комнате в натуральном виде. Покраснев, как ребёнок, бросился к одежде.
— У тебя там, в прихожей, телефон, — сказал, застёгивая рубашку. — Можно позвонить?
— Ну, если только не женщине…
Засмеявшись, он ушёл в прихожую.
Квартиру эту мне купили родители, когда я захотела жить отдельно. Они же решили установить в доме телефон, который в столице был пока ещё роскошью. Надеялись, видимо, с его помощью меня хоть как-то контролировать. Наивные…
— Я поехал на службу, — сообщил Морохин, появляясь в спальне. — Ульянов уже меня заждался.
Я села в постели, целомудренно закрывшись одеялом. Поинтересовалась:
— Дима, а что это тебя Дарья так зацепила?
— Пока ещё и сам толком не пойму, — ответил Морохин откровенно. — Но, во всяком случае, ты рассказала кое-что интересное. — Коротко задумавшись, добавил: — А может, и важное.
Я ничего не поняла, но на всякий случай сделала значительное лицо.
— Так, может, я чем-то смогу помочь ещё? — спросила деловито не без задней мысли. А вдруг мне удастся влиться в расследование?
— Посмотрим, — сказал Морохин рассеянно. — Проводи меня… авантюристка.
Евгений Зароков
С Демоном мы встретились на специальной квартире, как и всегда. Убогая такая квартирка, маленькая, съёмная, в обшарпанном доме, да и сама выглядит не лучше. Однако для наших целей вполне подходит.
Я приехал прямо из университета. Демон уже хозяйничал на кухне. Налив чаю себе и мне, уселся напротив. Немигающе уставился в ожидании разговора. Внутренне я поёжился. При желании Демон умел смотреть так, что люди пугались. Вроде бы взгляд как взгляд — спокойный, даже немного сонный. Однако в спокойствии этом ощущалась скрытая угроза, готовая в любой миг взорваться бедой.
В организацию Демон попал сугубо случайно.
Три года назад был я в гостях у приятеля, жившего недалеко от Сенной площади. Засиделись, ушёл я поздно, под хмельком, и никак не мог поймать извозчика. А когда меня вдруг окружили три оборванца, я вспомнил запоздало, что Сенная площадь — самое опасное место в столице, да и в окрестностях гулять не стоит. В лучшем случае меня могли ограбить, а в худшем…
— Пикни только! — просипел один из грабителей.
Какое там «пикни»! От страха и неожиданности я обомлел. Хмель мгновенно выветрился из головы. Мысленно я прощался с бумажником и хорошо, если только с бумажником.
Спасение пришло самым нежданным образом. Из переулка появился какой-то человек — среднего роста, плотный, сильно припадающий на правую ногу.
— Эй, босота, ну-ка брызнули от фраера в разные стороны, да поживее, — неторопливо скомандовал он, подходя ближе.
Грабители, заметившие его хромоту, чуть не попадали от смеха.
