Ну, что ж… Пусть себе брюзжит. Пока дело ограничивается болтовнёй, я готов смотреть на его фронду сквозь пальцы. Сейчас меня больше беспокоит другое.
В конце своего замечательного письма Джорджи с тревогой пишет, что по его сведениям (а их предоставила английская секретная служба), в России тайно готовится публикация некоего документа, компрометирующего Великобританию в части её отношений с Россией. Якобы общественный резонанс от этой публикации может оказаться настолько сильным, что вобьёт серьёзный клин между нашими империями.
Джорджи назвал этот документ, и я его опасения разделяю. Дело может закончиться огромным скандалом… Успокаивает, однако, что автором будущей публикации в письме назван знаменитый историк профессор Себряков. А он, как известно, совсем недавно умер… Что, впрочем, не исключает попыток продолжить начатое им дело. Мало ли у нас оппозиционеров! Я дал команду Спиридовичу[17] выяснить судьбу документа и, по возможности, добыть его, чтобы исключить возможность публикации.
В общем, с антибританской оппозицией в обществе пора кончать. А начну я с двоюродного дяди. Ох, уж этот дядя… Сандро возомнил себя крупным государственным деятелем (ха-ха) и мутит воду, хотя прекрасно знает моё желание всемерно укреплять связи с братской империей. Вот именно — с братской! Мы с Джорджи покажем пример благотворного сотрудничества, основанного на кровном родстве. Оно выше всех и всяческих недоразумений, имевших место в прошлом между нашими странами…
Встаю и подхожу к зеркалу. Вглядываюсь в отражение. Напротив стоит крепкий, среднего роста человек со взглядом величественным и отчасти надменным. Грудь тёмно-синего мундира пересекает голубая орденская лента, у сердца поблёскивает восьмилучевая звезда Андрея Первозванного.
— Я — император, — говорю своему отражению жёстко. — Всё будет, как решу я.
Вот так. А Сандро и все прочие пусть знают своё место.
Дмитрий Морохин
С Колей Уманским мы жили в одном доме и приятельствовали. Случалось, вместе охотились, рыбачили, по вечерам играли в шахматы. Я с удовольствием возился с его маленькими сыновьями. Коля с женой люди были радушные, и я частенько, поднявшись на этаж выше, вместе с ними обедал или ужинал. При этом Колина супруга Нина Терентьевна подкладывала мне лучшие кусочки и ворчала, что, мол, с холостяцкой жизнью пора кончать, а то кожа да кости…
А ещё она посмеивалась над нашим с Колей внешним сходством. «Двое из ларца одинаковых с лица», — говорила не раз, хихикая. Преувеличение, конечно. Хотя в чём-то мы действительно друг друга напоминали. Примерно одинаковые рост и цвет волос, схожие фигуры, усы с бородкой… В полумраке, пожалуй, и не отличишь. Особенно если отличить пытается человек, нас не знающий.
Врагов у Коли, насколько мне известно, не было. Так что шею ему сломал не его враг, а мой.
Осознав это, я на какое-то время впал в ступор, из которого вышел только с помощью Кати. Испуганная, она целовала меня, тормошила, что-то кричала. Не пожалела и оплеухи. Только тогда я очухался и, мигом одевшись, кинулся домой.
Дальнейшее вспоминать тяжело. На месте работала полицейская бригада, и Ульянов тоже приехал. Труп Николая уже увезли. Я поднялся в его квартиру, где застал рыдающую Нину Терентьевну… уже вдову… и прижавшихся к матери громко плачущих Ваню с Антошкой — малолетних, совершенно замечательных погодков. Я обнял их, внезапно и непоправимо осиротевших, в груди что-то перевернулось, и я не сразу понял, что сам плачу. Как всё дико, нелепо, трагически вышло… Хорошо, что рядом был Ульянов.
Приехав в отделение, мы ушли ко мне в кабинет и долго сидели в молчании. Его нарушил сотоварищ.
— Только не вздумайте себя казнить, — сказал негромко и решительно. — Вашей вины в этой беде нет. Нам объявили войну, Дмитрий Петрович. А на войне сплошь и рядом гибнут мирные люди. Я воевал, я знаю.
— Что делать, Кирилл Сергеевич? — вырвалось у меня.
— Что делать? Сначала на вашем месте пошёл бы я в церковь и поставил две свечки.
— Почему две?
— Одну за упокой души вашего погибшего товарища. Другую — во здравие Катерины Владимировны Князевой. Меня, само собой, это не касается, но ясно же, не проведи вы эту ночь с ней, быть бы вам на месте Уманского.
И верно… В каком морге сейчас остывал бы мой труп, не ответь Катя на поздний звонок? Или откажись она принять меня в гости на ночь глядя? Хоть так, хоть этак, девушка-ураган, сама того не зная, меня спасла. На это раз по-настоящему.
Без стука отворилась дверь кабинета, и на пороге собственной персоной возник Говоров. Было это неожиданно. Из-за своей корпулентности он предпочитал принимать подчинённых у себя, сидя в покойном кресле, а не навещать их на служебных местах. Мы с Ульяновым поднялись.
— Сидите, сидите, — разрешил начальник и грузно уселся на стул. Посмотрел на меня хмуро. — Что там стряслось, Дмитрий Петрович? На вас, вон, лица нет. Доложите по пунктам.
По пунктам и доложил.
Первое: убит мой сосед по дому.
Второе: убийство произошло поздним вечером — покойный засиделся на службе в своём департаменте.
