От неожиданной заботы я опешил.
— Спасибо, конечно…
— Это вам спасибо. С делом справились отлично.
Попрощавшись, удалился. А я остался и долго ещё сидел в кабинете, куря папиросу за папиросой.
Спиридовича я, в общем, не обманул — никаких копий с документа я не снимал. Это сделал Ульянов. Он взял записки на вечер и вернул следующим утром. Не сомневаюсь, что за это время он их сфотографировал. Однако зачем они ему? Неужели всё-таки решил опубликовать? Но одно дело публикация, подготовленная знаменитым историком, и совсем другое, когда её автор — никому не известный офицер контрразведки. Нет, что-то тут не сходится… Я уж не говорю, что отныне игры с мемуарами Палена обойдутся игроку очень дорого.
Руками Спиридовича царь-батюшка взял ситуацию под контроль. Записки изъяты, а значит, на публикацию фактически наложено августейшее табу. Что и неудивительно, учитывая англоманию императора. С учётом его политического курса Великобритания, как жена Цезаря, должна быть выше подозрений. Какой там архив! Николай запрёт мемуары в личный сейф, а то и уничтожит.
По-хорошему, мне бы выбросить эти записки из головы. От меня тут ничего не зависит, и нечего сердце рвать. И в принципе Спиридовича я должен был бы насчёт Ульянова предупредить, — по крайней мере, в видах предстоящего назначения. Но выдать Кирилла Сергеевича я не могу. Он стал мне другом… Что касается руководящего кресла, — ну, там жизнь покажет. А вот обсудить с Ульяновым ситуацию надо срочно…
Я поехал к сотоварищу. Однако швейцар сообщил, что тот, несмотря на вечер, ещё не появлялся, и вообще не исключено, что день-другой будет в отъезде. Сам предупреждал.
Чертыхнувшись, я оставил Ульянову записку с просьбой связаться, как только появится. И отправился ночевать к Кате. Собираясь в Рязань, она велела следить за порядком в квартире, а главное, поливать растения, которых у неё дома было видимо-невидимо. И, разумеется, я вызвался помочь благодетельнице.
Терентьич встретил меня в парадном как родного…
Александр Романов, великий князь, 44 года
В царскосельском Александровском дворце мне приходилось бывать частенько, так что рабочий кабинет императора я знал как свои пять пальцев.
Стол, стулья, шкафы, панели — всё было тёмного орехового дерева, всё было солидно и строго, всё настраивало на деловой лад. Серьёзность обстановки подчёркивал большой портрет Александра Третьего, пронзительно смотревший с холста на сына и его посетителей. В противовес ему императрица Александра Фёдоровна, запечатлённая кистью художника в белом платье с приколотыми к груди розами, на своём портрете выглядела мило и трогательно.
Развалившись в кресле за столом, Николай хранил молчание и смотрел в сторону. Скулы его бугрились желваками. По-моему, он боролся с желанием кинуть в меня чернильницу, и я догадывался почему.
— Ты враг мне, Сандро? — спросил наконец сквозь зубы.
— Что за чушь! Как тебе такое могло прийти в голову, Ники?
— Тогда почему ты хотел опубликовать эту пакость?
Он ткнул пальцем в лежавшую перед ним рукопись. Вживую записки Палена я видел впервые, но узнал их с первого взгляда. Вернее, догадался.
— А почему ты решил, что я хочу её опубликовать? — спросил я с деланым спокойствием, хотя сердце зачастило. Племянник-то он племянник, но всё же император.
— Для начала мог бы спросить, о какой пакости речь! — сказал Николай со злой усмешкой. — Но зачем, если ты её и так знаешь? Не изображай невинность, бесполезно.
Я пожал плечами. Игра была проиграна, оставалось хотя бы сохранить лицо.
— Ничего я не изображаю, — сказал медленно. — Хочешь начистоту — изволь. Но вряд ли тебе это понравится.
— Я жду, — рыкнул Николай. (Вот новость! Император научился рычать? Довёл я его до белого каления, не иначе…)
— Эти записки изменника Палена доказывают участие Англии в свержении и убийстве нашего с тобой предка, Ники. Если бы не британский посол Уитворт, император Павел продолжал бы жить и царствовать.
Николай пренебрежительно отмахнулся.
— Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой…
— Всего-то? А что же ты так обеспокоился возможной публикацией? — Я пристально посмотрел на племянника. Тот ответил яростным взглядом. — Да. Я хотел их обнародовать.
— Зачем тебе это надо?
— Я ненавижу Англию, — отчеканил я чуть ли не по слогам.
— Бедная Англия, — бросил Николай насмешливо.
— Не перебивай!.. Это сгусток подлости, а не государство. Любое сближение с ней для России обернётся крахом — подведёт, обманет и предаст. Так было всегда. Я хочу, чтобы об этом знали все. — Привстав, я взял со стола рукопись. — Вот здесь, в этих записках, вся мерзость Англии как на ладони. И ты ещё спрашиваешь, зачем я хотел их опубликовать? Держись от Альбиона подальше, Ники, и никогда не прогадаешь.
Николай буквально вырвал документ у меня из рук. Ощущение, что на нём вздыбилась даже голубая орденская лента поверх мундира.
— Не смей трогать, — сказал грубо. — Недели три назад, после охоты, мы с тобой на эту тему уже говорили. Забыл, что ли?
— Нет, не забыл.
— Тогда я запретил тебе лезть в политику…
