– Эта болезнь продолжалась до смерти Нихата. Может быть, продолжается и сейчас, просто теперь я уже не считаю ее болезнью. В дни одиночества и раскаяния после потери мужа я поняла, что человек не способен быть самим собой. Тогда я столкнулась с другой формой того же недуга: меня мучили жестокие угрызения совести, я сгорала от желания снова пережить все, что мы пережили с Нихатом за годы, проведенные вместе, – но теперь уже будучи самой собой. Однажды ночью я поняла, что раскаяние отравит всю оставшуюся мне жизнь, и в мою голову пришла странная мысль: получается, что первую половину своей жизни я провела как другой человек, потому что хотела этого и, значит, не могла быть самой собой, а вторую половину проведу опять-таки как другой человек, но уже из сожаления о годах, когда не могла быть самой собой. Эта мысль показалась мне настолько забавной, что будущее уже не представлялось полным ужаса и отчаяния; теперь оно стало просто судьбой, которую я делю со всеми и о которой не хочу слишком много размышлять. Теперь я совершенно точно знаю и уже не забуду, что никто и никогда не сможет быть самим собой. Я знаю, что погруженный в невеселые мысли старик, ждущий автобуса в длинной очереди на остановке, до сих пор лелеет в памяти образы «настоящих» людей, на которых хотел быть похожим много лет назад. Я знаю, что молодая, полная сил мать, которая гуляет в парке с ребенком, чтобы тот подышал свежим воздухом, поступает так потому, что думает о какой-то другой матери, которая так поступает. Я знаю, что бедолаг, которые бредут, о чем-то задумавшись, домой из кинотеатров, и горемык, которых полным-полно на любой людной улице и в любой шумной кофейне, и днем и ночью преследуют призраки тех, на чьем месте они хотели бы оказаться.
Они уже покончили с завтраком и теперь курили. Слушая Белькыс, Галип чувствовал, как в комнате становится теплее и все его существо потихоньку обволакивает непреодолимая дремота, приятная, как сознание своей безгрешности, которое человек волен испытывать лишь во сне. В конце концов он попросил разрешения «немного прикорнуть» на диване у батареи, а Белькыс начала рассказывать ему историю об одном шехзаде, которая, как она считала, имеет «ко всему этому» несомненное отношение.
Итак, жил некогда на свете один шехзаде, который открыл, что самым важным в жизни является вопрос о том, может или не может человек быть самим собой… Но Галип, пытаясь представить себе это во всех красках, почувствовал, что превращается в другого человека, потом в дремлющего человека, – и уснул.
Внешним своим видом этот старинный особняк напоминал мне человеческое лицо.
Однажды вечером много лет спустя я пошел посмотреть на этот дом. На улице, где он стоит, всегда многолюдно: в дневные часы тут толкутся лицеисты в съехавших набок галстуках, с портфелями в руках, по вечерам ее заполняют торопящиеся домой отцы семейств и посвятившие день развлечениям домохозяйки. Довольно часто ходил там и я, но никогда прежде не сворачивал на эту улицу специально для того, чтобы через столько лет снова посмотреть на дом, который когда-то так много для меня значил.
Был зимний вечер. Рано стемнело. Дым из печных труб окутал узкую улицу, словно ночной туман. Свет в доме горел только на двух этажах, в нежилых помещениях, где располагались работающие допоздна офисы, – тусклый, безжизненный свет. Во всех квартирах занавески были плотно задернуты, и темные окна выглядели пустыми и страшными, словно глаза слепого. Грустное, неприятное, отталкивающее зрелище – особенно если вспомнить, как здесь бывало раньше. Кто бы теперь поверил, что когда-то в этом доме жила большая дружная и шумная семья?
Не без некоторого удовлетворения наблюдал я ветхость и упадок, настигшие дом, словно расплата за грехи юности, и понимал почему: на мою долю радости от этих грехов в свое время не досталось. Впрочем, меня в тот момент занимала другая мысль: какая судьба постигла за минувшие годы зажатый между домами колодец, его тайну и все, что он в себе хранил?
