Я думал о колодце совсем рядом с домом, бездонном колодце, который во время оно являлся в ночных кошмарах не только мне и другим милым детишкам, которых в доме жило немало, но и взрослым тоже. Будто колодец из сказки, он был населен летучими мышами, ядовитыми змеями, скорпионами и крысами. Я знал, что и Шейх Галип в своей поэме «Хюсюн и Ашк», и Мевляна в «Месневи» писали именно об этом колодце. Нам рассказывали, что иногда, опустив в него ведро, наверх вытаскивают только обрезанную веревку, что где-то там, в бездонной глубине, живет великан – страшный негр размером с дом! Не приближайтесь к колодцу, дети, говорили нам. Однажды вниз спустили привязанного за ремень консьержа – из путешествия в страну мрака, где нет времени и земного притяжения, он вернулся со слезами на глазах и с забитыми никотиновой смолой легкими. Я знал, что сторожившая колодец злая ведьма из пустыни приняла облик луноликой жены консьержа; знал и то, что колодец тесно связан с тайной, которую жители дома упрятали на самое дно своей памяти. Этой тайны они боялись, словно давнего греха, который невозможно будет скрывать до бесконечности. И в конце концов они забыли о колодце, о связанных с ним воспоминаниях, о его обитателях и его тайне, как забывают о своих испражнениях животные, забросав их землей. Однажды утром, очнувшись от черного, будто ночь, кошмарного сна, кишевшего бессмысленными человеческими лицами, я увидел, что колодец засыпали землей. И тут же, словно в продолжение кошмара, меня пронзила страшная мысль: там, где прежде был колодец, теперь возникло его отражение, направленное вверх. Для этого нового места, чьи мертвенные тайны просачивалась в наши окна, придумали новое слово – Проем. Темный Проем между домами… Жильцы произносили это слово с отвращением, и им, в отличие от других стамбульцев, даже в голову не пришло бы употребить вместо него другое слово – просвет.
Надо сказать, что в те времена, когда еще существовал колодец, никакого Проема на этом месте не было и никакой темноты – тоже, поскольку к моменту постройки дома по обе стороны от него лежали два незастроенных участка и сам дом вовсе не походил на здания, которые позже встанут вдоль улицы грязной стеной. Затем один из участков продали строительной компании, и вскоре оказалось, что окна, из которых прежде были видны мечеть, трамвайные пути, женский лицей, лавка Аладдина и колодец (окна кухонь, узких длинных коридоров и маленьких каморок, которые на каждом этаже использовались по-своему: где в качестве кладовок, а где – как детская, комната для прислуги, спальня для бедных гостей или дальних родственников), теперь смотрят прямо в окна нового высокого дома – до них всего метра три. Таким образом, между бетонными стенами, потерявшими от грязи всякий цвет, и окнами, отражавшими друг друга и нижние этажи, возникло темное неподвижное пространство, напоминающее бездонный провал колодца.
Пустоту между домами, где вскоре установился особый, тяжелый и безрадостный запах, сразу же обжили голуби. Они облюбовали себе укромные местечки на карнизах, бетонных выступах, изгибах водосточных труб – словом, там, куда не дотянется рука человека (после дотягиваться уже и не хотелось) и где можно спокойно копить груды нечистот и непрестанно размножаться. Иногда к ним присоединялись наглые чайки, которые считались вестницами ненастья и всяких других бед, а порой по ночам в окна бились ошалевшие воро́ны, неспособные в темноте выбраться из бездонного колодца. Трупики этих крылатых созданий, обглоданные крысами, иногда находили на дне Проема – попасть туда можно было из душной, тесной квартиры консьержа через маленькую железную дверь, которая напоминала дверь тюремной камеры и так же зловеще скрипела. На отвратительном этом дне, покрытом птичьими нечистотами, которые даже удобрением назвать не поворачивался язык, отыскивалось и еще всякое разное: скорлупки голубиных яиц, сброшенные крысами, которые забирались наверх по водосточным трубам; невезучие ножи и вилки, что стряхнули в зеленоватую темную пустоту вместе с крошками со скатерти; носки без пары, тряпки, окурки, осколки зеркал и лампочек, ржавые пружины матрасов, безрукие розовые куклы, все еще способные упрямо и безнадежно открывать и закрывать глаза с пластмассовыми ресницами, клочки подозрительных страниц из газет и журналов (кто-то не поленился тщательно их порвать), лопнувшие футбольные мячи, грязные детские трусы, старые фотографии, от взгляда на которые становилось не по себе…
Время от времени консьерж отправлялся в обход по этажам дома, с отвращением держа двумя пальцами какой-нибудь из найденных на дне Проема предметов, словно пытался провести опознание преступника, однако жильцы не признавали себя хозяевами вещей, неожиданно вернувшихся словно с того света. «Это не наше, – говорили они. –
