Проем был для них неотвязным страхом, о котором они и хотели бы забыть, но не могли; говорили о нем так, как говорят о заразной дурной болезни. Казалось, они боятся, что если не будут достаточно осмотрительны, то и сами могут упасть в грязную яму, поглотившую столько вещей, оказаться в этом гнезде зла, коварно свитом прямо у них под носом. Несомненно, именно оттуда непрестанно болевшие ребятишки подхватывали микробов, о которых так много писали газеты; и страх перед привидениями и смертью, на который дети начинали жаловаться уже в самом раннем возрасте, проистекал оттуда же. Странные запахи, порой расползавшиеся по всему дому, проникали сквозь щели в оконных рамах оттуда; легко можно было представить себе, что источник невезения и неприятностей тоже находился там. Все беды и несчастья (банкротства, долги, разводы, измены, кровосмешение, ревность, смерть) были тесно увязаны в сознании жильцов с историей Проема, как если бы они хотели забыть какую-то книгу, но добились только того, что все ее страницы перемешались у них в памяти.
К счастью, всегда находятся те, кто, перелистав страницы запретной книги, обнаруживает спрятанное среди них сокровище. Дети (ох, эти дети!), дрожа от страха и сгорая от любопытства, пробирались в темный коридор, где из экономии были выкручены электрические лампочки, и, раздвинув плотно задернутые занавески, прижимались лбами к черному стеклу. Когда на этаже Дедушки готовили обед для всего семейства, горничная сообщала жильцам нижнего этажа (и соседнего дома) о том, что стол накрыт, крича об этом в пустоту Проема. Мать и сына, сосланных на самый верхний этаж, порой не приглашали к столу, и тогда они время от времени выглядывали в открытое окно своей кухни, чтобы узнать, что делается на нижних этажах и что там готовят. Иногда по ночам в темноту за окном смотрел глухонемой – подолгу, пока за ним не приходила его немолодая уже мать. В дождливые дни юная горничная, сидя в своей каморке, грустила под журчание воды по водосточным трубам, смотрела в окно и мечтала; и то же самое делал юноша – тот, кому суждено будет с победой вернуться в этот дом, который распавшееся семейство не сможет удержать.
Бросим и мы взгляд на сокровища, что видели они: бледные женские силуэты (разговора, конечно, не слышно) в запотевших кухонных окнах; мерно сгибающаяся и разгибающаяся спина – призрачная тень, совершающая намаз в полутемной комнате; нога пожилой женщины, покоящаяся поверх одеяла на застеленной кровати, рядом – иллюстрированный журнал (если набраться терпения, то рано или поздно увидишь, как появляется рука, переворачивает страницу и лениво почесывает ногу); прижатый к холодному стеклу лоб юноши, который твердо решил, что однажды с победой вернется в дом у бездонного колодца, чтобы раскрыть тайну, опутавшую обитателей дома. (Этот же самый юноша, бывало, рассматривая свое отражение в окне напротив, видел в другом окне, этажом ниже, отражение погруженной в мечты, как и он сам, волшебной красавицы – новой жены своего отца.) Вокруг этих картин – рама из темно-сиреневой тьмы, в которой притаились голуби; порой шевелятся тяжелые шторы, вспыхивает и гаснет в комнатах свет – и навсегда остается ярко-оранжевым следом в несчастной памяти, отягощенной чувством вины и обреченной снова и снова возвращаться к этим картинам, к этим окнам. Мы плохо живем, мало видим, мало знаем – так будем хотя бы мечтать. Хорошего вам воскресного дня, дорогие читатели.
Я знаю, кем я была сегодня утром, когда проснулась, но с тех пор я уже несколько раз менялась.
Когда Галип проснулся, рядом была совсем другая Белькыс: она переоделась; и, увидев ее темно-зеленую юбку, Галип сразу вспомнил, что находится в чужом доме с чужой женщиной. Ее лицо и прическа тоже выглядели совсем иначе: волосы она собрала на затылке, а губы накрасила красной помадой «супертекирама», как Ава Гарднер в фильме «55 дней в Пекине». Глядя на это новое лицо, Галип вдруг подумал, что окружающие уже давно его обманывают.
