Когда Галип потерял надежду оторваться от преследователя, в реальности которого даже не был полностью уверен (к тому времени он уже шел по берегу Золотого Рога, мимо ремонтных мастерских, пустых бочек из-под горючего и развалин византийских акведуков, рядом с которыми в обеденный перерыв перекусывали и играли в футбол на раскисшей земле рабочие), ему до того сильно захотелось, чтобы город снова стал для него мирным, спокойным и знакомым местом, что он, как в детстве, попытался представить себя кем-то другим, а именно султаном Мехметом Завоевателем. Довольно долгое время он утешался этой детской фантазией, которая не казалась ему ни глупой, ни смешной, а потом вспомнил давнишнюю статью Джеляля, написанную по случаю годовщины взятия Стамбула. В ней отмечалось, что за тысячу шестьсот пятьдесят лет, минувших со времен императора Константина до наших дней, Завоеватель оказался в этом городе единственным правителем, который не испытывал потребности по ночам выбираться из дворца переодетым. «По причине, очень хорошо известной некоторым нашим читателям», – вспоминал Галип слова Джеляля из той статьи, трясясь в переполненном автобусе маршрута Сиркеджи – Эйюп на мощенных брусчаткой улицах. Пересев в Ункапаны на автобус до площади Таксим, он почувствовал, что его преследователь совсем рядом, буквально дышит ему в затылок, и поразился, как тому удалось незаметно перебраться вместе с ним из одного автобуса в другой. На Таксиме он сделал еще одну пересадку, и тут ему пришло в голову, что если заговорить с сидящим рядом стариком, то, может быть, получится превратиться в другого человека и таким образом избавиться от преследующей его тени.
– Как думаете, пойдет ли еще снег? – спросил он, глядя в окно.
– Кто же его знает? – откликнулся старик и, вероятно, сказал бы что-нибудь еще, но Галип перебил его:
– Что означает этот снег? Что предвещает? Знаете ли вы рассказанную великим Мевляной историю о ключе? Прошлой ночью мне посчастливилось увидеть сон с точно таким же сюжетом. Все вокруг было белым, снежно-белым. Я вдруг проснулся от холодной, как лед, острой боли в сердце. Сначала мне показалось, что на груди у меня лежит ком снега, кусок льда или хрустальный шар, но я ошибся: то был алмазный ключ поэта Мевляны. Я взял ключ в руку, встал с постели, собираясь открыть им дверь своей комнаты, и в самом деле открыл, но оказался в другой комнате, где тоже была постель, и в ней спал человек, похожий на меня, но это был не я. Я взял ключ, лежавший на груди этого человека, и положил на его место свой, а тем ключом открыл новую дверь и вошел в следующую комнату. Там все было так же: лицо, похожее на мое, только более красивое, ключ на груди… Все то же повторилось и в следующей комнате, и еще в одной. Потом смотрю: а в комнатах есть и другие люди – такие же тени, как я, такие же бродящие во сне призраки с ключами в руках. И в каждой комнате – постель, а в ней – человек, которому, как и мне, снится сон! Я понял, что нахожусь в раю, на райском рынке. Там ничего не продают и не покупают, деньги там не в ходу; на этом рынке есть только лица и обличия. Каждый может выбрать себе обличие по вкусу, надеть новое лицо, словно маску, и начать новую жизнь. Но я знаю, что тот облик, который нужен мне, находится в самой последней из тысячи и одной комнат, – и последний ключ, попавший мне в руки, не подходит к ее двери. Тогда я понимаю, что мог бы открыть эту комнату тем, первым ключом, что лежал на моей груди, когда я проснулся от снежного холода, но я не знаю, где теперь тот ключ, в чьих руках и какая комната из тысячи и одной – та, которую я покинул. И я в слезах раскаяния брожу вместе с другими отчаявшимися от двери к двери, из комнаты в комнату, беру одни ключи, оставляю другие, растерянно смотрю на спящие лица и понимаю, что до конца времен…
– Смотри! – воскликнул старик. – Смотри!
Галип замолчал и посмотрел сквозь темные очки туда, куда указывал пальцем попутчик. На тротуаре перед Домом радио лежал мертвый человек, рядом в отчаянии кричали какие-то люди, вокруг быстро собиралась толпа любопытных. Образовалась пробка, пассажиры переполненного автобуса – и те, что сидели в креслах, и повисшие на поручнях – повернулись к окнам и в ужасе молча смотрели на тело в луже крови.
Когда движение возобновилось, тишину в автобусе еще долго никто не нарушал. Галип вышел напротив кинотеатра «Конак», купил в магазине на углу соленого тунца, икорной пасты, языка, бананов и яблок и быстро зашагал к Шехрикальпу, чувствуя себя настолько другим человеком, что становиться кем-то еще уже не хотелось. Сначала он заглянул в квартиру консьержа: Исмаил и Камер с маленькими внуками сидели за столом, покрытым синей клеенкой, и ели мясо с картошкой. От этой картины веяло таким идеальным семейным счастьем, какое Галип мог представить себе разве что в далеком прошлом, несколько веков назад.
– Приятного аппетита, – пожелал Галип и, помолчав, прибавил: – Я оставлял вам конверт для Джеляля…
– Мы звонили-звонили, а его дома не было, – ответила Камер.
– Он сейчас наверху. Где конверт?
