– Они верили тебе, и ты наслаждался этим. Послушай, я так восхищался тобой, что, прочитав очередную блестящую статью, не мог усидеть в кресле, начинал ходить взад-вперед по комнате или выскакивал на улицу, из глаз у меня текли слезы. Я думал о тебе. Шутка ли сказать: я так много думал о тебе, так часто тебя представлял, что в какой-то момент граница между твоей личностью и моей начинала теряться в тумане моего воображения. Нет, я никогда не терял рассудок настолько, чтобы возомнить, будто твои статьи написал я. Не забывай, я не сумасшедший, а всего лишь твой преданный читатель. Но мне казалось, что все эти великолепные фразы, блестящие находки и глубокие мысли – странным и на первый взгляд необъяснимым образом – родились не без моего участия. Как будто ты не смог бы сотворить эти чудеса, если бы меня не было. Не пойми неправильно: я сейчас не имею в виду те мои идеи, которыми ты много лет без зазрения совести пользовался, даже не подумав хоть раз спросить на это разрешения. Я говорю не о тех своих мыслях, на которые меня навело изучение хуруфизма, и не об открытиях, сделанных в третьей части книги, издать которую мне стоило таких трудов. Они и так твои. Вот что я пытаюсь объяснить: у меня было такое чувство, будто мы вместе думаем об одном и том же, будто в твоем успехе есть доля и моей заслуги. Понимаешь?
– Понимаю. Я и сам писал кое-что в этом духе…
– Писал, причем именно в той самой статье, которую вновь напечатали по злосчастной ошибке. Но ты не понимаешь. Если бы понял, то сразу бы со мной согласился. Вот за что я убью тебя, вот по этой самой причине! За то, что ты никогда ничего не понимал, но делал вид, будто понимаешь все на свете; за то, что, не будучи по-настоящему близок никому из нас, ты ухитрялся влезать к нам в души, да так, что являлся по ночам во сне. Желая удостовериться, что внес свой вклад в создание этих блестящих статей, я много лет подряд, проглотив очередную твою колонку, пытался вспомнить, как в счастливые годы нашей дружбы мы вместе размышляли или говорили на тему, схожую с той, что была в ней затронута. Я так много об этом думал, так часто рисовал тебя в своем воображении, что, встречаясь с каким-нибудь твоим поклонником и слыша от него невероятные похвалы в твой адрес, не мог избавиться от чувства, будто всё это говорят обо мне, будто я не менее знаменит, чем ты. Бесчисленные слухи о твоей таинственной и загадочной жизни словно бы доказывали, что и я личность незаурядная, что частица твоего божественного волшебства коснулась и меня, что я такой же легендарный человек, как ты. Я не мог справиться с волнением; из-за тебя я становился другим человеком. Когда это все начиналось, я, бывало, увидев на пароходе городских линий двух пассажиров с газетами в руках и услышав, что они беседуют о тебе, с трудом подавлял в себе желание во весь голос крикнуть: «А я знаком с Джелялем Саликом, и даже весьма близко!» – чтобы насладиться их изумлением и восторгом, а потом поговорить о наших с тобой общих тайнах. В последующие годы это желание только усилилось. Едва я замечал читающих тебя или говорящих о тебе людей, как во мне сразу же возникало желание сказать: «Господа, а ведь вы сейчас находитесь очень близко от Джеляля Салика! Да будет вам известно, что Джеляль Салик – это я!» Мысль об этом была такой головокружительной и сногсшибательной, что стоило мне вообразить, как я произношу эти слова, – и сердце каждый раз начинало бешено колотиться, а на лбу выступали капли пота. Вообразив удивление и восторг на лицах этих людей, я едва в обморок не падал от удовольствия. И если ни разу так и не выкрикнул вслух этих слов, то не потому, что считал такое поведение нелепым или постыдным, – вполне достаточно было лишь представить себе, как я это делаю. Понятно?
– Понятно.
– Читая твои статьи, я чувствовал себя таким же умным, как ты. Я был уверен, что рукоплещут не только тебе, но и мне. Ведь мы же были вместе, и гораздо выше серой массы простых людей. Я очень хорошо тебя понимал. Как и ты, я презирал толпу, что ходит в кино, на футбол, на ярмарки и прочие увеселения. Я не сомневался, что эти бедолаги никогда не станут настоящими людьми, вечно будут делать одни и те же глупости и обольщаться одними и теми же сказками. Я полагал, что, какими бы невинными, несчастными и обездоленными они ни выглядели, это не только жертвы, но и преступники – или, по меньшей мере, соучастники преступления. Тебе тоже надоели шарлатаны, которых они принимали как спасителей, и их премьер-министры, не способные ни на что, кроме глупостей. Тебя тоже утомили их военные перевороты и их демократия, их пытки и их кинофильмы. Поэтому я любил тебя. Много лет подряд я, прочитав очередную твою колонку, взволнованно говорил себе: «Да, вот за что я люблю Джеляля Салика!» – и на глазах у меня выступали слезы. До вчерашнего дня, когда я, разливаясь соловьем, доказал тебе, что помню все твои старые статьи, мог ли ты вообразить, что у тебя есть такой читатель?
– Вряд ли. Хотя…
