– Тогда слушай. В тяжкие моменты моей горькой жизни, в неприятных обстоятельствах, которые столь обычны в нашем треклятом мире, – когда, например, мне прищемил палец дверью долмуша какой-то неотесанный чурбан или когда я, заполняя необходимые бумаги, чтобы выпросить небольшую прибавку к пенсии, вынужден был выслушивать поучения ничтожного чиновника – словом, каждый раз, когда чувствовал себя особенно жалким, я внезапно, словно за спасательный круг, хватался за мысль: «А что бы Джеляль Салик сделал на моем месте? Что бы он сказал? Поступаю ли я так же, как поступил бы он?» В последние лет двадцать я стал буквально одержим последним вопросом. Когда на свадьбе родственника, чтобы не портить людям праздник, я плясал вместе со всеми халай[189] или когда, зайдя от нечего делать в соседнюю кофейню поиграть в карты, выигрывал и принимался довольно посмеиваться, меня вдруг пронзала мысль: «А стал бы Джеляль Салик так себя вести?» И этого было достаточно, чтобы испортить мне весь вечер – да что там, всю жизнь. «Что бы сейчас сделал Джеляль Салик? Что он сейчас делает? О чем он сейчас думает?» – вот какими вопросами я вечно задавался. Но это еще было бы ничего. Наступило время, когда у меня в голове возник новый вопрос: «Интересно, что Джеляль Салик думает обо мне?» В конце концов мне удалось, рассудив здраво, убедить себя, что ты уже много лет не вспоминаешь меня и вовсе обо мне не думаешь. Тогда вопрос видоизменился и стал звучать так: «Что бы, интересно, подумал обо мне Джеляль Салик, если бы увидел меня в этой ситуации?» Что бы сказал Джеляль Салик, если бы увидел, как я после завтрака курю, еще не сняв пижамы? Что подумал бы Джеляль Салик, если бы услышал, как я отчитываю проходимца, который вздумал приставать на пароходе к сидящей рядом замужней женщине в короткой юбке? Что почувствовал бы Джеляль Салик, если бы узнал, что я вырезаю все его статьи и храню их в скоросшивателях фирмы «Онка»? Что сказал бы Джеляль Салик, если бы узнал мое мнение о нем и вообще все мои мысли о жизни?
– Дорогой читатель и друг, – вставил Галип, – скажи мне, почему же ты за столько лет ни разу мне не позвонил или не попытался со мной встретиться?
– Думаешь, мне этого не хотелось? Еще как! Но мне было страшно. Не пойми меня превратно: я боялся вовсе не того, что окажусь рядом с тобой глуп и мелок. Не того, что начну, как обычно бывает в подобных случаях, осыпать тебя льстивыми похвалами. Не того, что стану воспринимать самые обычные твои слова как перлы мудрости. И не того, наконец, что буду подхихикивать в самых неудачных местах, по ошибке решив, что тебе именно этого и хочется. Я тысячи раз во всех подробностях представлял себе все эти ситуации, но…
– Ты слишком умен для того, чтобы вести себя таким образом, – промолвил Галип с теплотой в голосе.
– Знаешь, чего я на самом деле боялся? Вот мы с тобой встретимся, я со всей искренностью выскажу тебе мое восхищение, а потом нам просто нечего будет больше сказать друг другу – ни тебе, ни мне.
– Но, как видишь, ты ошибся. Смотри, как мы замечательно беседуем.
Наступила тишина.
– Я убью тебя, – произнес наконец голос в трубке. – Я тебя убью! По твоей вине я никогда не мог быть самим собой.
– Человек и не может быть самим собой.
– Ты много об этом писал, но не можешь чувствовать это так, как я, не можешь понять эту истину так же глубоко… Как мог ты дойти до этой истины и писать о ней, по-настоящему ее не постигая, – вот в чем заключается «тайна», о которой ты говорил. Ибо человек не может открыть эту истину, не став самим собой. Если же он ее открыл, значит, он не мог быть самим собой. Одно противоречит другому. Улавливаешь?
– Я одновременно являюсь и самим собой, и другим человеком.
– Нет, ты и сам не до конца веришь в то, что говоришь, – возразил голос на другом конце провода. – Вот потому ты и умрешь. Это как в твоих статьях: ты убеждаешь, но сам не веришь, и именно потому тебе удается быть убедительным. Но когда те, кого тебе удалось в чем-нибудь убедить, понимают, что сам ты в это не веришь, их охватывает страх.
– Страх?
