Вслед за финальным воплем Галип, изо всех сил прижав трубку к уху, услышал какой-то шум, металлический стук и странный скрежет, – похоже, возле телефона шла драка. Потом раздался страшный грохот – не то выстрелили из пистолета, не то упала на пол телефонная трубка, и тут же наступила тишина, но тишина не абсолютная. До Галипа доносился звучащий из радиоприемника голос Бехийе Аксой: «Ах ты, озорник, озорник, озорник!» – и где-то, тоже далеко, еле слышно плакала женщина. Кто-то задышал в трубку, но кто – непонятно. Так продолжалось очень долго. По радио заиграла новая песня, а женский плач и дыхание в трубке оставались неизменными.
– Алло! – проговорил Галип, когда нервы были уже на пределе. – Алло! Алло!
– Да я это, я, – ответил наконец мужской голос, тот самый, к которому Галип уже успел привыкнуть за несколько дней. Звучал он невозмутимо и хладнокровно, как будто человек на другом конце провода хотел успокоить Галипа и покончить со всей этой неприятной историей. – Вчера Эмине во всем мне призналась. Я нашел ее и привел домой. Джеляль-эфенди, я тебя презираю и ненавижу, и я с тобой поквитаюсь! – изрек голос и, словно арбитр, объявляющий неприятный, никому не доставивший удовольствия результат чересчур затянувшейся игры, бесстрастно прибавил: – Я тебя убью.
Наступила тишина.
– Выслушай же и меня, – начал Галип с профессиональной адвокатской интонацией. – Та статья напечатана по ошибке. Это старая публикация.
– Брось, брось, – перебил Мехмет. (Какая же у него фамилия?) – Я недавно уже наслушался таких историй. Я убью тебя не за это, хотя одним этим ты уже заслужил смерть. А знаешь за что? – Вопрос был задан не для того, чтобы получить от Джеляля (или Галипа) ответ. Он, очевидно, был заготовлен уже давно. Галип привычно слушал. – Не за то, что ты предал военных, которые хотели поставить на ноги эту убогую страну. И не за то, что впоследствии высмеял отважных офицеров, которые замыслили благородное дело во имя родины – дело, провалившееся из-за тебя, – и пострадали за это. Начитавшись твоих подстрекательских статей, бескорыстные патриоты рисковали жизнью, открывали тебе свои замыслы, делились планами переворота и относились к тебе с таким восхищением, уважением и доверием, что допускали в свои дома. А ты коварно отравлял их своими гнусными фантазиями, которые измыслил, посиживая в кресле. Но я убью тебя не за это. И не за то, что в дни, когда все думали лишь о перевороте, ты соблазнил мою бедную жену, у которой тогда был непростой период в жизни. Нет, я убью тебя за то, что ты соблазнил и обманул всех нас, всю страну. За то, что, обернув свои жалкие фантазии, дурацкие вымыслы и наглую ложь в оболочку из милого шутовства, трогательных подробностей и убедительных рассуждений, ты заставил поверить в них всех нас, и в первую очередь – меня. Это продолжалось много-много лет, но теперь наконец у меня открылись глаза. Пусть и у других они откроются. Недавно я рассказывал тебе о мелочном торговце из Карса. Ты посмеялся и забыл о нем. Я отомщу и за него. За ту неделю, что я рыскал по городу, надеясь напасть на твой след, мне стало понятно: это единственное, что я должен сделать. Ибо и мне, и нашему народу необходимо забыть все, чему ты нас научил. Ты сам написал, что в первую же осень после похорон любого нашего писателя мы отпускаем его в вечный сон в бездонном колодце забвения.
– Со всем этим я полностью согласен, – вставил Галип. – Разве я не говорил тебе, что после нескольких статей, которые я написал на днях, чтобы избавиться от последних крошек, завалявшихся в моей изрядно опустевшей памяти, я окончательно и бесповоротно оставлю журналистику? Кстати, как тебе понравилась моя сегодняшняя колонка?
– Ах ты, подлая тварь! Ты хоть знаешь, что такое ответственность, что такое верность, честность и самоотверженность? Говорят тебе что-нибудь эти слова? Или ты умеешь только издеваться над читателями да потехи ради подавать через газету знаки обманутой тобой несчастной женщине? Знаешь ли ты, что такое братство?
Галип уже намеревался ответить: «Знаю!» – не столько потому, что хотел вступиться за Джеляля, сколько потому, что ему понравился последний вопрос, однако Мехмет на другом конце телефонного провода (что же это за Мехмет такой?) обрушил на него долгий и горестный поток отборной брани.
– Замолчи, хватит уже, – сказал он, когда запас ругательств и оскорблений истощился.
Тихие рыдания смолкли, и Галип понял, что сказано это было жене. Послышался ее голос, но слов разобрать не удалось. Потом выключили радио.
