– Ты знал, что она дочь моего дяди, и потому писал ехидные, мерзкие статейки о любви между родственниками, – продолжил человек, называющий себя Мехметом, – дерзко издевался над внутрисемейными браками, хотя и знал, что в этой стране половина населения замужем за тетиными сыновьями, а другая жената на дядиных дочках. Нет, Джеляль-эфенди, я взял эту женщину в жены не потому, что у меня не было возможности познакомиться с другими, не потому, что я испытываю страх перед всеми женщинами, кроме родственниц, и не потому, что я не верил, будто меня сможет искренне полюбить кто-нибудь, кроме мамы, ее сестер, сестер отца и их дочерей, а потому, что я любил ее. Ты можешь представить себе, что это такое – любить девушку, которую знаешь с детства, с которой вместе играл? Можешь ты себе представить, что это такое – любить одну, только одну женщину всю свою жизнь? Я любил эту женщину, которая сейчас плачет из-за тебя, пятьдесят лет. Я люблю ее с детства. Слышал? Люблю! Люблю до сих пор. Ты вообще знаешь, что это значит – любить? Знаешь ли, каково это – с грустью и нежностью смотреть на человека, благодаря которому ты становишься целым, словно видишь во сне самого себя со стороны? Знаешь ты, что такое любовь? Были ли эти слова для тебя хоть когда-нибудь чем-то большим, чем материал для жалких статеек, которые ты строчил на потребу своим недалеким читателям, заранее готовым верить любым твоим сказкам? Мне тебя жаль, я тебя презираю. Смог ли ты сделать в своей жизни хоть что-нибудь стоящее или только играл словами и жонглировал фразами? Отвечай!
– Дорогой друг, – возразил Галип, – это же была моя профессия.
– Профессия! – взревел голос на другом конце телефонного провода. – Ты обманул, обвел вокруг пальца и унизил нас всех! Я так тебе верил, что каждый раз соглашался с тобой, прочитав очередную напыщенную статью, в которой безжалостно доказывалось, что вся моя жизнь – череда неудач, глупостей и обманов, кошмарный ад, воплощение всего самого банального, пошлого и ничтожного. Более того, мне даже в голову не приходило, что меня унижают. Я гордился, что лично знаком с человеком, который так благородно мыслит и остро пишет, и даже когда-то был с ним в одной лодке, которая, правда, затонула, – я про переворот. Я так восхищался тобой, подлец ты этакий, что, когда убожество моей жизни ты объяснял моей собственной трусостью и трусостью всей нации, я начинал с тоской в сердце размышлять о том, почему стал трусом, почему мне так привычно быть трусом и какая ошибка привела к этому. А ты – теперь-то я знаю, что ты куда трусливей меня! – ты казался мне образцом смелости. Я так тебе поклонялся, что по сто раз перечитывал статьи, где ты перебирал самые обычные, ничем не примечательные воспоминания своей молодости. Или описывал пропахшую жареным луком темную лестницу в доме, где прошло твое детство. Или делился дурацким «метафизическим опытом», снами про ведьм и призраков. И сам я читал, надеясь найти скрытые в этой писанине чудеса, и жене давал читать. По вечерам мы с ней часами обсуждали твои сочинения. И под конец я начинал думать, что единственное, во что можно верить, – это то, что в них скрыт тайный смысл, и мне даже удавалось убедить себя, что я понял этот смысл, хотя понимать было ровным счетом нечего.
– Никогда не стремился приобретать таких почитателей, – вставил Галип.
– Врешь! Ты пытался завлечь в свои сети мне подобных с тех самых пор, как заделался журналистом. Ты отвечал на их письма, просил прислать фотографии, изучал их почерк, делал вид, будто сообщаешь им волшебные слова и тайные фразы…
– Все это было ради революции. Ради того, чтобы приблизить Судный день, приход Махди, спасение…
– А потом? После того, как ты от всего этого отрекся?
– Ну, благодаря этому они, в конце концов, хоть во что-то могли верить.
