Через два дня, когда усталый равнодушный профессор, просмотрев стекла и снимки, кивнул и подтвердил маме диагноз, Кристина вспомнила про сообщение и почувствовала потусторонний холодок. Как будто Алексей уже сообразил – теперь ей будут нужны дополнительные деньги: расписанное лечение включало в себя препараты, на которых не выделяли квоту.
«Хотите лечиться или хотите бесплатно?» – беспощадно спросил профессор. Ответ он знал, поэтому просто продолжил говорить.
Страшнее выбора перед Кристиной еще не стояло.
Питавшая его много веков ярость ушла. Просочилась в землю, проросла травой, зеленой, как глаза Ирна. Сила, которая держала, несла и позволяла верить, что он уничтожит врагов, истрепалась и растаяла, сменилась насмешливой усталостью и обреченным смирением.
Ирн должен наконец это признать.
Мир – уже не тот, что был в его времена.
Эльфийской крови нигде нет. Как и магии фейри.
Но есть сердце. Его точно нельзя уничтожить, пока жив Ирн.
И он чувствовал сердце.
Пусть миром управляет другая сила, но связь между его частями – вены, артерии и капилляры, проталкивающие сквозь себя силу, – это дело сердца.
Оно никуда не пропало.
Однако нахрапом, как Ирн надеялся победить, его не найти.
И не поможет веселая яростная магия фейри. Надо плести заклятия, которые гораздо старше Кровавого Короля.
Он не любил темную древнюю магию. Каждое ее использование словно отгрызало кусок души. Душа Ирна безгранична: даже если бы он в течение столетий прибегал к этому колдовству – ей бы не повредили. Но ощущение вытягиваемой из нутра сути не нравилось.
Давно привыкнув к путешествиям по ставшему очень маленьким миру, Ирн неизменно удивлялся только одному.
Все дороги вели в рощи фейри.
Практически из любой точки, где имелся аэропорт, можно было добраться до Лондона и зеленой зимней травы на извечных лугах, словно мир до сих пор помнил, откуда он появился, из какой точки развернулся всей – тогда еще ощутимой – бесконечностью шара.
Темная магия древних наиболее сильна именно здесь.
«Как забавно, – отмечал Ирн, стоя в очереди на паспортный контроль и протягивая в окошко засохший кленовый лист. – Теперь я – самый древний. Я, когда-то считавшийся одним из молодых. Тот, кто даже воочию не видел ушедших и растворившихся в камнях, деревьях и в небе истинно темных фейри. Остался последним и возродил эльфийский род. Из самонадеянного мальчишки, обнаглевшего до высшей степени – владения миром, сделался патриархом и основателем. Вот бы Айна посмеялась».
Холмы Гринвича, как и прежде, были густонаселенными. Сотни, если не тысячи золотых, зеленых, алых, черных, серебристых крылышек, рук, рожек и хвостиков мелькали в подземных залах, заполненных водоемами со сладкой водой и освещенных фосфоресцирующими мотыльками.
Первые слуги Ирна – угловатые феи и темные воины. И томные, состоящие сплошь из мягких округлостей обнаженные девы, укутанные лишь в длинные, до пят, волосы. И дриады с розовыми и белыми цветами, растущими у кого из плеча или из-за уха, а у кого-то – распарывающие кожу на коленях.
Призраки сонниц, оборотни – бывшие жители городов, тонконогие остроносые зубоскалы с рыжей шевелюрой, названия которых Ирн забыл, а новые выдумать поленился.
Красноволосые певуньи и рогатые, похожие на демонов, сиды с кривыми мечами. Зеленокожие водуницы[15], почти сросшиеся с корнями медовоглазые пиньи[16].
Стоя посреди поляны под раскидистым огромным дубом, с опозданием усыпавшим траву яркими разноцветными листьями, Ирн перебирал всех подданных в памяти. Длинные бледные пальцы шевелились, между ними потрескивали нити черной паутины, цеплявшейся за каждую искру жизни, что он вложил в новых фейри.
Пришла пора отдавать долг. Слишком рано. Слишком жестоко. Но он и не думал, что им удастся выжить, когда создавал фейри.
Ирн вскинул руки: из пальцев с шелестом развернулись блестящие, будто атласные, ленты всех оттенков коричневого – от цвета топленого молока до глубокого шоколада. Их оказалось не меньше сотни, словно он держал все концы в горсти.
Каждый поводок вел к наиболее сильному фейри в этих холмах.
К пенногривому келпи, к фее с золотой кожей и алой кровью, к малютке с лиловыми глазами, которая даже не успела толком переродиться в волшебное создание, но обладала неслыханной мощью.
Они сползались, слетались, сходились к Ирну, сопротивляясь с каждым шагом, ибо в любом фейри заложена искра волшебства и сыпучая горсть эгоизма.
Они умирали, иссыхали, рассыпались в прах, расплескивались в гниль.
Отдавали все, что могли.
Ирн тянул из них силу, которую однажды вложил. Из крохотной золотой искры в каждом однажды разгорелась настоящая жизнь фейри, и теперь она потребовалась для того, чтобы оживить ссохшиеся сосуды, ведущие из пустоты в груди, где когда-то было сердце, – к затерянному сердцу. Наполнить полости золотой магией, заставив биться и вести туда, где прячется средоточие мира.
У него почти получилось.
