Песни у них поют специальные люди, которыми быть стыдно и приятно. И сами они поют песни, только когда им стыдно и приятно – и можно притвориться, что это не ты, а стакан хмельной росы позволил тебе ненадолго отдохнуть от себя.
Вместо колдовства у них – страх.
Они не владеют ни жизнью своей, ни судьбой, не умеют делать так, чтобы все вокруг становилось дорогой, ведущей к цели. Они боятся будущих дней, коротких и сосчитанных, вылизанных, вытертых, охолощенных, но все равно трясутся от страха, поскольку не умеют находить в них себя.
Они забыли слова и ритуалы, которые могли бы превратить их в стрелу, а мир – в купальню золотых фей. Они могли бы научиться петь по-настоящему, но поют редко и стыдятся этого.
Вместо любви у них – договоры.
Сердце никогда не забывает того, кого выбрало своим. Сколько бы столетий ни прошло – ты всегда будешь лозой, которая указывает на воду, что ты пил однажды.
Но если договориться о том, что никогда не было ни лозы, ни воды, ни ночей, ни пронзительного ветра в груди, стесанной кожи, огня меж пальцами, одной на двоих судьбы, – конечно, стоит пользоваться словами и притворяться, что они похожи на чувства, которые испытываешь теплой сентябрьской ночью, когда горько и остро пахнут лесные травы.
Но Ирн знал, что сердце билось где-то здесь.
Билось полноценно и сильно – он услышал лишь несколько ударов, но они были, значит, оно до сих пор удерживало равновесие мира. И, несмотря на власть холодного железа, тупого бетона и больного стекла, в глубине, под кожей мира, по незримым венам его текла золотая кровь магии.
Кто бы ни захватил власть, он так и не сумел создать то, что заменило бы настоящую жизнь. Рукотворный ветер, прямоугольные скалы и опалесцирующие реки, отравляющие мир, питались из него же. Уничтожали сами себя, но иначе не могли.
Тот, кто правит миром, не победил природу, но извратил и захватил ее в рабство. Заставил служить себе. Осушил моря, запер реки в трубы, смирил ураганы, загнал дикие травы в клетки. Но не создал ничего нового – просто переделал старое.
Ирн говорил когда-то, что не доведет до добра новая мода запрягать живых существ, ездить на них верхом и заставлять выполнять тяжелую работу.
Спустя десять тысяч лет они запрягают ветер и волны – и сжигают для этого деревья. Не просят, но приказывают – и мир смиряется.
Страшно представить, что делается в мире потомков племен богини Дану. И что сильные отнимают у совсем слабых существ, неспособных противостоять даже мелкому фейри.
Где у фейри изменчиво – у людей плотно, где фейри поет – человек кричит, где фейри свободен – человек скован, а где у фейри сердце – у человека боль.
Если новая власть уничтожила фейри, то с людьми она сделала вещи куда хуже. Теперь у них нет воли, только бетонный блок внутри, в который напрасно бьются золотистые волны вечной магии.
Ирн поморщился, глядя, как в панике разбегаются человечки с развевающимися за спиной галстуками. А ведь они только что верили: выше них нет никого.
В этом городе притяжение сердца становилось сильнее: мерцали золотом испачканные в мазуте рельсы подземки, тянуло ночными фиалками среди кислого запаха человеческого пота в торговых центрах, над грохотом центральных улиц звенели колокольчики и слышалось ржание.
Люди ничего не видели – бетонный блок в груди мешал пробиться золотой крови.
Ирн уже знал, куда ведут его артерии мира. Где прячут сердце.
Чего он не ведал – кто окажется драконом, охраняющим сердце.
Но пока он шел, поднимаясь по серым ступеням из подземелья, пока смотрел на людей, чьи глаза потухали, когда он обращался к ним, а тяжелые двери с трудом распахивались, чтобы пропустить Киндеирна, Кровавого Короля, он ощутил еще кое-то. Легкое – как щекотка или дыхание сонной кошки.
Это было страшно – в первый раз ощутить невозможную надежду.
Не золотая кровь, еще нет. Но магия, отличная от силы Ирна.
Магия Айны.
Неужели кто-то из тех, в кого Айна вложила кусочек собственного сердца, выжил? Кто-то из потомков тех племен, с которыми она возилась еще до того, как Ирн принес Айне ее злую судьбу.
Тогда он должен найти…
Если где-то есть маленькая частичка Айны, он знает, что делать. Он сумеет возродить ее… увы, ненадолго.
Огненная душа Айны никогда не поместится в человека.
Но если выжечь человека до дна, можно на несколько секунд ощутить ее рядом.
Ирн не потратит ни единой крошки бездумно. Он заставит смертную родить детей, отберет тех, в ком еще теплится наследие возлюбленной темной феи. Медленно, долго, но за шанс почувствовать ее хоть на краткое мгновение стоит побороться.
За шанс лишь иногда позволять себе эти несколько секунд.
Пожалуй, Ирн отдал бы за такое даже свое сердце.
Сначала она гуглила мамин диагноз в стареньком телефоне. Где-то на краю сознания болтались мысли о том, что бывают же чудеса. Кажется, Ремарк писал, что полностью пораженные легкие вдруг исцелялись. Случалось, что сияющие страшными огоньками на снимках метастазы оказывались безобидными новообразованиями.
