Черная пантера полностью

В камине вспыхивают красноватые играющие искры; угли горят. С улицы доносятся пронзительные монотонные крики камло: «La Presse! La Presse! Voila la Presse!»

– Расскажи мне все, – говорит Легран. – Расскажи… Это, должно быть, интересно.

Лицо его становится добрей и мягче, и он сжимает нежным жестом руку девушки.

Аннунциата медленно качает головой.

– Ничего интересного… – отвечает она. И спазмы давят ей горло; ей кажется, что она слова не может вымолвить.

– О злая! – говорит Легран. – Ты не хочешь…

Лицо его слегка краснеет от неудовольствия.

– Не хочешь… Ну улыбайся, смейся… И пей же, пей!

Аннунциата улыбается и пьет; зубы ее слегка постукивают о стекло бокала.

– Пей же, пей!

Она пьет… И глаза ее загораются, и поцелуи ее делаются страстными, томительными…

Легран бледнеет.

– La Presse! La Presse! – кричат камло. И экипажи едут, едут…

Привычным жестом Легран кладет на камин деньги, возле часов из мрамора с двумя амурами из бронзы.

Отяжелевшими и сонными глазами Аннунциата смотрит на танцующую Кармен.

– Есть какое-то сходство со мной, – шепчет она. – Да, да, есть сходство… И в повороте головы, и в жесте рук, и в позе изогнувшегося тела… Но как она сюда попала? Как я сама сюда попала?

И в мозгу ее что-то скользит и бежит, какая-то упорная и проясняющаяся все ярче мысль. Это она. Антонио рисует ее на террасе – на мраморной террасе, купающейся в море, серебряном от солнечных лучей… О это дивное воспоминание! Губы ее дрожат.

– Вот, – говорит она Леграну, показывая ему Кармен, – вот мое прошлое! А теперь, теперь…

Она с презрением смотрит на Леграна опьяневшими глазами, пошатывается и хочет уходить.

– Но ты забыла деньги, твои деньги, – говорит ей с упреком Легран.

Приезжий быстро распаковывает чемодан и, сняв свой запыленный сюртук, надевает тужурку. Он вынимает из кармана портмоне и подходит к звонку. Является гарсон.

– Несколько номеров газет – каких хотите!

Гарсон стоит около двери.

– Как прикажете записать ваше имя?

– Жюль Ламбо.

Гарсон уходит.

Ламбо не двигается среди комнаты. Да? Он, кажется, Ламбо? Ламбо ли он?

Ведь он мог позабыть свое имя после пяти лет заключения в доме умалишенных.

Он вытаскивает из кармана свидетельство об отбывании им воинской повинности. Нет, верно: Жюль Ламбо… родившийся в департаменте Сены и Уазы…

Нет, не сошел еще с ума. Он с удовольствием потирает руки и расхаживает по светло-желтому ковру своего номера широкими и нервными шагами.

В зеркале шкафа мелькает его стройная фигура и голова с седеющими волосами.

Он вздрагивает, глядя на эту седину.

– Старик… Поседел… Прошла вся жизнь, и ничего – ведь ничего еще не сделано…

И резкие морщины на его лице сжимаются и становятся глубже.

Ламбо старается стряхнуть с себя тревогу. Он улыбается и наблюдает в зеркале за выражением своих глаз… Потухшие глаза без мысли, без былого чувства, без энергии!

Он быстро отворачивается от зеркала.

– Ничего, ничего, – старается он успокоить себя, надавливая пальцами виски, – напишу несколько чувствительных сонетов, в стиле приказчичьих сонетов: «Прощай, Марго! Мы выпили наш кубок жизни… Прощай, Марго!»

Гарсон входит с газетами.

– Положите на столик. Мне больше ничего не нужно. – Ламбо набрасывается на ворох сложенных газет.

Монотонно и глухо стучат часы с блестящим бронзовым изображением рыцаря на мраморе камина. Ламбо отбрасывает от себя весь ворох развернутых газет. Лицо его бледнеет.

То же… Все то же, то же… Пять лет прошли мучительными и тяжелыми шагами и по его душе, и по душе всей Франции… Результат?

Он оттолкнул ногой свалившиеся на пол широкие и длинные листы газет. О, черепаха жизнь! Ползет, ползет… Мысль человека – этот великий быстроногий Ахиллес – летит, летит… А черепаха? Где черепаха? Чем живет черепаха? Позор! Ему хочется плакать, ему хочется сжать эту жизнь, сдавить ее одним движением кулака и потом бросить далеко вперед.

Ведь всю жизнь он не мог идти медленным шагом. Всю жизнь – процесс за процессом. Пять лет он просидел под именем «сто первый». К концу же этих пяти лет посыпались петиции, за него стали хлопотать, – находя, вероятно, эти долгие и ужасающие годы достаточными для искупления вины. И вот он на свободе.

На улице зажглись огни, толпа бежит какими-то причудливыми, вьющимися точками…

Ламбо берет шляпу. Нужно воспользоваться ведь свободой, взглянуть на жизнь и выпить несколько глотков свободного, живительного воздуха.

Он выходит на улицу. Шаги его невольно заплетаются. Нет! Теперь он очень слаб, теперь он очень жалок для этой пожирающей, всегда раскрытой пасти жизни. Нужно спрятаться! Он не сошел с ума… Но нужно спрятаться!

Он заходит в кафе. В задней зале слышится чей-то звенящий декламирующий голос. Что такое? Собрание девятого округа. Он входит в залу и спрашивает стакан пива.

В углублении залы, возле стола с графином и стаканом, нервными и быстрыми шагами гуляет маленький невзрачный человек и говорит. Говорит быстро, закатываясь с треском при окончании каждого эффектного периода.

Человечек недавно выставил свою кандидатуру на выборах в муниципальный совет.