Черная пантера полностью

– Ну, хорошо! Я буду прямо говорить. Что ты любишь сильнее: меня, твою возлюбленную, которую – ты это говорил – боготворишь, или же это грязное искусство?

– Искусство.

В ответе Габриеле звучит подавленное скрытое страдание. Он прижимает руку к сердцу, словно стараясь успокоить боль жгучих ран, которые ему наносят ежедневно его искусство и его любовь к женщине.

Он думает: «Тысячу раз был прав маэстро, когда он говорил мне в дни моей юности: «Художник никогда не должен отдавать любви к женщине даже частицы сердца». Он был прав, и он сам никогда не любил. Художник – это не только человек. Художник – это человек и божество. Его сияющее светозарное чело должно быть радостным, словно чело смеющегося бога жизни. А в его сердце… Ведь там много, так много страданья… Со стоном копошатся там чудовищные змеи сомнения, творчества, триумфа. Зачем же прибавлять туда еще одну змею? Ведь сил не хватит, и радость убежит с сияющего лба».

Он вздрагивает и повертывает голову. Что же она? Что же Мария?

Мария в неподвижной позе стоит возле дивана. Возле губ ее – скорбная складка. Ее большие темно-серые глаза темнеют на ее лице, как два пятна. Одной рукой она сжимает край одежды и открывает стройные линии ног.

Он вздрагивает, забываясь, как прежде, влюбленным взглядом человека, ценящего и понимающего красоту, на эти линии ног. «А! – думает он с горечью. – Художник должен любить женщину, как гирлянду красивых цветов, как ковры под ногами, как блеск вина в своем стакане… Не больше, нет! Веселый поцелуй в смеющиеся губы… Поцелуй отдать только, но никогда, никогда в жизни – страсть».

Мария смотрит на него и начинает говорить каким-то хриплым голосом:

– Я уйду. Хорошо, я уйду. Оставайся со своими бесстыдницами… Ненавижу их, слышишь?

Растерянным, беспомощным движением она застегивает ворот платья. Почти бессмысленным тяжелым взглядом она глядит на белую японку, склонившуюся к вееру.

– О, Габриеле… Габриеле! Ведь я люблю тебя… Я не могу делить тебя ни с чем. Даже с искусством! Габриеле, любовь моя, солнце… О, скажи, что ты любишь меня! Габриеле!

Она бросается к нему.

– Габриеле… Моя любовь, мое сверкающее солнце жизни… Габриеле…

Ее дыхание так жгуче, ее глаза горят так жутко.

– Мой? О, скажи мне – ты мой?

Она бросается к его ногам.

– Я вся, вся, вся принадлежу тебе. Хочешь убить меня: убей! Убей! Наступи мне на голову.

Он отворачивается. И она кажется ему такой бессильной, жалкой.

– Скажи же мне, – говорит он, – если я больше работать не буду, то откуда же я возьму денег?

– Мне не нужно платить за любовь, – говорит она тихо, – ведь я не продаюсь – люблю… Я надену что хочешь. Я надену лохмотья. Ведь я люблю, люблю тебя… Искусство отнимает…

– Искусство! – Он смотрит на нее с прорвавшеюся злобой. – Не говори, не говори этого слова. Женщина… – Быстрым движением показывает он на вереницу белых статуй, с величием открывающих перед людскими взорами всю царственную красоту свою. – Ты безумная! Я покину искусство? Думаешь? – Он смотрит на нее с презрением, и она кажется ему такою маленькой, ничтожной.

– И для чего? – он говорит тяжелые циничные слова.

– Не оскорбляй! – Она отходит от него. – Не оскорбляй!

А он глядит задумчивым влюбленным взглядом на вереницы своих статуй.

– Уходи, если хочешь.

Она бледнеет и разом делается кроткой.

– О, Габриеле, ведь я твоя служанка, твоя раба. Ты можешь делать все что хочешь.

И она вкрадчиво подходит к нему снова.

– Габриеле, мой милый! Не сердись! Поцелуй мои губы! Поцелуй их так крепко, так крепко… Чтоб ни дыханья не было, ни жизни…

– Больше не будешь мучить?

– Нет! Нет! – Она о чем-то думает. – Но только… Слушай, Габриеле! Я буду для тебя позировать, как прежде. Одна я.

– Пойми же: мне нужно разных женщин… других.

Она снова бледнеет.

– Хорошо, хорошо… Других? Ну, хорошо. Послушай, Габриеле… И ты находишь их красивыми? Натурщиц?

– Если они действительно красивы – да.

– Они тебя волнуют?

– Нет.

– Лжешь!

– Говорю, что нет.

– Ты не хотел бы их иметь возлюбленными…

– Довольно! Приготовь ужин и принеси вина. Буду работать эту ночь.

Она покорно удаляется из ателье, наклонив голову и шелестя нежным и ярким шелком своего смявшегося платья.

Он смотрит вслед. Он улыбается.

– И все же я люблю Марию…

Мария входит в ателье с бутылками. Какая-то тревожная жестокая морщинка дрожит на ее лбу.

– Когда приготовишь, скажи мне. Я пойду отдохнуть.

Габриеле уходит.

Мария медленно ставит на стол возле дивана бутылки и почти падает в большое кресло.

– Боже… Боже… Мадонна! Так страдать… – Ее лицо дурнеет и делается злым. Она сдвигает брови. – Он мне сказал сегодня: уходи. Завтра скажет: уйди, убирайся… Не скажет, может быть. Но этот страх потерять его… Ежеминутный страх! Ведь я его люблю. Понимает ли он это слово? Весь ужас слова? О, какое страдание повторять это слово – «люблю»… С безумными глазами и с разрывающимся сердцем подсматривать, как он разглядывает всех этих голых женщин, подмечать блеск желанья во взгляде терзанья. Не могу! Не могу! Покупать себе счастье любви его – адом? Да, понимаешь ли ты, глупая, что ты больше не можешь…