Черная пантера полностью

Тихий, сдержанный, кроткий, он привык уважать и любить Маринет, ее спокойную улыбку, и ясность мысли, и ее любовь.

– Маринет, твой отказ неизменен?

– Чего ты хочешь от меня, Леон? – И Маринет подходит к нему близко, прижимаясь. – Леон, чего ты хочешь? Нам было хорошо тут, в этом ателье, среди картин, с нашей светлой наивной любовью… Теперь ты возвращаешься домой, в семью. И мне ехать туда? Уехать, сделавшись твоей женой? Леон! Ты понимаешь: это невозможно.

– Но почему? Ведь я люблю тебя. Почему наше счастье не может остаться, почему невозможна семья?

Маринет вздрагивает и бледнеет.

– Париж… Париж… – говорит она тихо. – Я не могу, Леон. Почему мы не встретились раньше? Если бы мы встретились тогда, когда я была маленькой цветочницей с бульвара Сен-Жермен… Тогда я весело носила коробки с шляпами, одетая в простое светленькое платье, и улыбалась солнечному утру, и мечтала тогда о любви… Видал ты пожелтевшие листочки трав, вырастающих между камней, под солнцем? И я – такая травка… Камни Парижа с жестокостью взяли все здоровые, светлые чувства моего бедного нераспустившегося сердца. Я хотела семьи; я с любовью мечтала о куче детей. Я не могу быть теперь матерью, и у меня не может быть семьи. Семьи не может быть – зачем же быть твоей женой?

– Я люблю тебя.

Маринет осторожно снимает кофейник.

– Если детей не будет, если семьи не будет, то будем мы, вдвоем… А ведь наша любовь…

Маринет медленно кладет два куска сахара в стакан.

– Разве ты меня знаешь? Разве ты можешь быть уверенным в моей любви?

– Значит, ты…

– Не отталкивай, выслушай!

Она садится возле ног его, на черепитчатом полу пустынной мастерской, погруженной в прозрачный немой полумрак.

– Я знаю, что есть женщины, которые рождаются лишь для того, чтобы быть погибшими, погубленными жизнью. Я не знаю, зачем это нужно, зачем эта жестокость. Но это так. Вся моя жизнь говорит: это так. Зажигаются звезды на небе весной, и ласково дрожит своими свежими листами бледно-зеленая зелень садов… Сердце хочет любви. А знаешь ли ты сердце маленькой работницы? Какое нежное, доверчивое, хрупкое… Как оно верит! И как легко разбить его, это доверчивое сердце… При первой же встрече с любовью и с жизнью… С какой болью дрожит потом сердце, когда поймет, что нет надежд, что нет возврата. Не жена, не мать, не царица любви – Маринет идет в мире, измученная и потрясенная трагедией жизни…

Он обнимает ее.

– Ты забудешь…

Он привык к ней, он хочет ее удержать. А то, чем болит ее сердце, – забудет.

Маринет отстраняется.

– Нет, не забуду. Много можно забыть, но нельзя выбросить из сердца того, что с ним сжилось. Знаешь, камни так жадно сжимают дрожащий жалкий стебелек травы. Уйти нельзя: в душе всегда звучат воспоминания. Воспоминания так сильны, так ядовиты, так живучи: забыть нельзя. Хочешь отравы и хочешь безумия – иди к Маринет. А если хочешь светлой спокойной жизни с надеждами на счастье – уходи.

Она тихо подходит к окну:

– Вон, вон, смотри! Там внизу, на камнях мостовой – следы ног Маринет. С вечной болью в душе Маринет идет в мире. Эта жизнь нам привычна, эта жизнь обняла нас так крепко… Нет, нет!

Задумчивый взгляд светлых глаз устремлен в даль лазурного моря.

С бесконечною кроткою лаской набегают, скользят, убегают голубые, блестящие волны. И с певучею, тихой гармонией раскинулось море, словно показывая солнцу красоту свою.

– Красиво… Но есть что-то отталкивающее и бесстыдное в этой великой красоте…

Человек наклоняет задумчиво голову – белокурую крепкую голову северянина, оторванного от родной страны. И в его памяти проносятся картины, далекие картины прошлого.

Перед его затуманенным взглядом море меняет свой цвет. К берегу резко скользят и взлетают темные волны с стальными краями.

Чудится – низко нависло над морем небо суровое с грозными тучами. Тучи разорваны, словно измученный парус под натиском бурной волны. Нет красоты и улыбки сияющей… Мрак и могучая сила кругом.

Лодка несется вдали, в этом море… Крепко сжимают спокойной рукой весла тяжелые люди, привычные к бурям, к страданьям, к борьбе. Лица суровые, морем обвеяны, ласки и кротости нет…

И белокурый человек глядит с любовью вниз, словно готовясь броситься на помощь, протягивая руки морякам.

«Вот для меня – родное море, – думает он. – Тут красоты нет, нет ярких красок блещущей лазури и золота, рассыпанного солнца. Тут сила и борьба, стальные волны, игра на жизнь и смерть…»

И кажется ему, что моряки печально говорят: «Тут – страданья, которые должен делить вместе с нами и ты, потому что ты – наш».

Война с Абиссинией в разгаре… Джулия медленно дочитывает строчки последнего известия с театра войны. Вот уже несколько недель она каждое утро не выпускает листов Il Secolo из рук, пока не прочитает все.

– Теперь это последний раз… Слава богу! Я еду…