Черная пантера полностью

И она говорит другой жалкой старушке, коренастой и мрачной, с бантом лент под тупым подбородком: «Болит у меня поясница, иногда спину не могу разогнуть; в желудке шишки словно сделались какие-то, – так подпирает, подпирает… А плечи стали мне чужими, немы, как камень, и без жизни».

Ее слова бессильно падают глухими звуками, которые не вызовут и не зажгут ничего больше в жизни.

Вблизи них приютилась красивая пара и любуется ласковым вечером, обнимающим их поцелуями чьих-то влажных невидимых уст.

– Веришь ли мне и любишь ли меня…

Его рука слегка дрожит, касаясь ее стана, и его хищные глубокие глаза засматривают с жадностью в ее неопытное сердце.

Она молчит и вздрагивает вся от этого волшебного объятия весны, любви и молодости, полной сил. Завитки ее темных волос растрепались, играя из-под белой, обвившей кольцом ее шляпу вуали.

Сердце дрожит – дрожит тысячью отзвуков всепокоряющего и могучего инстинкта. Правда… Ложь… Все равно – торжество всегда будет за ним, за этим темным чувством, с соблазном в полусомкнутых глазах.

– И люблю я, и верю…

Глаза ее слегка приподнимаются и робко смотрят в другие, чуждые глаза. Как будто там обман, и этот взгляд так хищен и так страшен… Ну что ж! Ведь один только раз в жизни любят.

– И верю, и люблю…

И она медленно склоняется к его плечу своей красивой головой.

Даль туманится призрачной дымкой серебристого блеска луны.

Недалеко, в тенистом садике, играют расшалившиеся дети, и их веселые уверенные голоса звенят, звенят… В этом смехе как будто звучат гордый вызов и твердая вера переделать всю жизнь.

Подкравшись, равнодушно луна льет свой холодный свет…

Узкий мрачный пассаж du Pout Neuf. В одном конце его, соединяющемся с улицею Мазарини, в стене направо, несколько ступенек, обитых облупившеюся старою клеенкой, ведут наверх. На площадку первого этажа выходит дверь с простою белой занавеской: это бюро отеля.

Отель маленький: только 17–18 номеров, с обстановкой, носящей печать неприхотливой, веселящейся богемы. Сюда приходят часто пары, которые спокойно сходятся только затем, чтобы сейчас же разойтись. Тут же живут и постоянные жильцы: студенты, художники, приказчики из магазинов Сен-Жерменского бульвара.

Номер десятый занят русским студентом Андреем Сенцевым.

Сенцев – стройный высокий брюнет, с детским взглядом нахмуренных глаз. Эти красивые глаза всегда с какою-то тревогой устремлены вперед – словно они чего-то ищут, ждут, надеются; и очень часто взгляд их омрачается тяжелою неудовлетворенностью. Светлая молодость – первая молодость – с ее надеждами все знать, все победить – прошла. А все ж в его душе живут неясные мечты с неясными надеждами.

– Я сам себе напоминаю часто алхимика, стремящегося олово превратить в золото… – говорил Сенцев с доброю улыбкой, в которой тихой тоненькою змейкой скользила горечь.

Темнеет. Возле раскрытого окна волнуется тяжелый мутный туман осенней, покрытой серыми, низко спустившимися облаками ночи.

На мраморе камина, возле хорошенького гипсового мальчика, горит свеча.

Сенцев, в синей рубашке, свободно падающей с плеч, широкими шагами ходит по узкой комнате, пощипывая усики.

Он положил на стол прочитанное им письмо своей невесты, наполненное трогательными словами.

Он ходит быстрыми шагами. Он думает не о своей невесте, а о другой – о той, которую он так любил, с которой он с таким страданием разошелся, которая теперь одна…

Она тут, в нескольких шагах, в другом отеле, возле академии художеств. В ее окне теперь огонь, такой холодный, одинокий и освещающий колеблющимся желтоватым светом ее комнату.

Она сидит возле окна в своем громадном красном кресле, облокотившись о решетку, и тихо смотрит светлыми глазами на облака, кудрявящиеся в туманном небе и обнимающие башню старинной церкви. Она неясно выделяется на темном фоне темного окна, задумавшегося белым силуэтом.

И ему хочется пойти туда, постучать в дверь, дойти к ней и с теплым дружеским участием брата поговорить с ней, успокоить и обещать ей счастье в будущем, которое ее, наверное, где-нибудь ждет.

Но если б это была прежняя Наташа… Она поверила бы, стала бы его с надеждой слушать. А эта новая Наташа не поверит! Ее блестящие глаза бывают часто злыми – такими злыми, словно все ее страдание переродилось в ней в глухую ненависть. Она может так зло посмеяться над ним. И, блеснувши упрямо глазами, она может сказать: «Уйди! Уйди! Я буду жить так, как сама я хочу».

Его рука немного вздрагивает. Как сама… Но ведь нужно как все… И он перебирает все, что жизнь ей может дать: наука, другая, новая любовь… А если она этого не хочет? Она упорно, день за днем, работает своею головой и ищет с жадностью какого-то ответа на свой мучительный вопрос.

В эту минуту она, может быть, разгадывает тайну жизни, разглядывая облака. А может быть, идет одна по улицам, окутанная складками тумана, и с грустью ждет какого-то ответа от темного, сверкающего желтыми огнями гиганта-города.