Черная пантера полностью

– Звали ее Викториной-Марией… Моя постель была возле окна… И, положивши на подушку голову, касаясь своим телом ее инертного, почти враждебного мне тела, я посмотрел в окно. Небо темнело. Внизу, на углу улицы Пигаль, блестел своими красными огнями, впивавшимися в глаза и в сердце, ночной кабак… А небо было строгое, угрюмое и доброе. Оно темнело, расстилаясь своей таинственной темнотой, как вечная загадка жизни… Викторина была мне противна. Я попробовал с ней говорить. Замолчал. Стал курить и кусать с острой злобой мундштук. Дым ел глаза, горечь пожирала мое сердце, такая ненасытная, глотая слишком крупные куски, давясь… Викторина сказала: «Луна…» Я посмотрел опять в окно. Небо стало светлей, сероватей… Луна блестела, желтая, прозрачная, и около нее капризно плыло облачко… В нем ничего не было страшного… Что со мной сделалось?.. Небо раскрылось там, где была желтая луна, и облачко… И вот душа моя раскрылась тоже и заплакала… И Викторина перестала быть противной. Я посмотрел в ее глаза, на две ее веснушки возле глаза, возле левого глаза…

Я в ней увидел то, чего я никогда еще не видел: человека! Увидеть человека и знать, что он живет среди чудовищ, называемых людьми!

Сумасшедший вздохнул. Белки глаз испестрились кровавыми жилками.

– Да, я убил ее, – сказал он просто… – Да, я убил ее и сделал великое, доброе дело… Меня взяли сюда, меня мучили, меня взяли сюда…

Его голос тоскливо хрипел.

– А знаете ли вы, – сказал он, вздрогнув… – Кого нужно было сюда сажать?.. Всех, кто делает жизнь зверским пиршеством, мешает людям сделаться людьми, мешает небу раскрываться, показывать капризное и белое, невинное, как небо, облачко… Их… Их…

Его глаза стали свирепыми. Он отшатнулся от нас с резким жестом…

Мы незаметно удалились.

Мучительные сны веют над изголовьем моим, и черные ночи рассказывают мне сказки.

Взмахивая крыльями и впиваясь в меня окровавленными поцелуями, рассказывают мне сказки черные ночи…

Когда мне становится невыносимо скучно – так скучно, что меня раздражает собственное тело и я испытываю непобедимую ненависть к собственному дыханию, – я запираю дверь, занавешиваю окна, зажигаю свечи и остаюсь наедине с моей тайной, с моим преступлением. Много призраков появляется передо мной, но самый явственный призрак – мое преступление. Оно во мне, во взгляде глаз моих, в дыхании моем, в биении сердца моего. Угрюма моя комната. Тускло горят свечи. В глубине сердца моего – визгливый хохот, словно забрался туда злой бесенок с насмешливыми словами…

Ах, не мучай! не мучай!

И я начинаю смеяться. И громко я смеюсь – перед двумя горящими свечами, наедине с моим преступлением, – громко смеюсь я.

Зори были кровавыми и зовущими к крови, зрачки людей – трусливыми, жизнь – нелепой и скучной. И жил я, словно бледный призрак среди бледных призраков, словно хищный зверь среди хищных зверей, словно загубленное и несчастное дитя среди загубленных и несчастных детей…

Бог мой! Бог мой! Зачем отвратил Ты лицо Твое?

Когда туманные немые сумерки дрожали извилистой дрожью, подобно смущенной улыбке на невинном лице, – как тосковал я! Как хотел я тихого взгляда, бездонного от любви!

Нет!

Люди внушили мне, что на свете нет ни доброты, ни любви; а есть только насмешка над добротой и любовью. Жизнь – цирк, в котором клоунами служат ум и сердце. Это мне внушили люди. Об этом говорили мне изысканные нежные сонеты, в которых плачут и звенят слова. Об этом говорила философия. Об этом говорили трусливые и лживые зрачки людей…

Обожествление личности – это меня занимало.

Но зачем же рожден я безумным и искренним? Зачем не удовольствовался я модными галстуками? Модным фасоном шляп? Зачем я не удовольствовался декламацией модных слов об убийстве, о крови, о нарушении человеческих и божеских законов, об угрызениях совести?

Зачем? Зачем?

По изломам и извилинам таинственной судьбы человеческой шел путь мой, но смеялся я над безднами.

– Смелей, мой конь! – кричал я в упоении, смеясь над ужасами бездн… – Смелей! Не бойся, что внизу скелеты… Топчи копытами сердца и жизни, топчи чувства и крики, топчи Бога!.. Шире дорогу проснувшейся личности! Развевайся, конская грива! Развевайтесь, мои королевские волосы! Смелей, конь мой!..

Угрюма моя комната. И громко я смеюсь – перед двумя горящими свечами, наедине с моим преступлением – громко смеюсь я. Я весел! Весел! Но зачем же четыре змеи – четыре больших ядовитых змеи – терзают грудь мою и сердце мое?

Уползайте, змеи! Больно терзаете вы грудь мою и сердце мое. Перестаю я смеяться. И, дрожа своим скорченным телом, страшно кричу я в сердце моем: «Бог мой! Бог мой! Зачем отвратил Ты лицо Твое?»

Зачем четыре змеи? Ответьте мне, люди, зачем четыре змеи?