Черная пантера полностью

Осень. Тяжелую золотую пряжу напряли нежные, кроткие осенние пальцы. Мягкой печалью устилается земля, как сиренево-серым саваном. Птицы улетели. Кто их, право, знает, куда они улетели! Мать в своей спальне на несколько дней заперлась. Лиду туда не пускали. Мальчика оттуда принесли, крошечного, красненького, сморщенного. Володю. Должно быть, из клюквенного киселя сделали. «Недоношенный…» – говорят. На лежанку положили, лежанку топят. Пожил. Умер. От трупика нестерпимым зловонием несло.

Лида после пожара поболела, оправилась. Серьезней стала. Ходит в драповой кофточке по саду. Первый осенний утренник щиплет лицо. Тишина мягкая, молитвенная. Из-за деревьев – дом, старый, деревянный, сиреневый. От дождей, от времени порыжели местами стены. Кровавые пятна на старом доме. Тускло-жемчужные рыбы-облака в сером небе. Кто-то нашептывает из орешника опьяненную радость прощальных слов. Нет ящериц. Нет лягушек. Нет муравьев, злых татарчат. Умерло что-то в душе Лиды. Рождается что-то в душе Лиды. Хочется заломить руки, крикнуть. И жалко. И хорошо. Не то грусть, не то радость пляшет в золотом платье, с красной сборкой, под осенними ягодами.

Деревенские избы на сером небе, как темные пятна. Днем из труб беловатый дымок. Тихие думы слились с бледным колоритом неба, с оранжевым огнем закатов, с черным цветом земли. Монотонные, размеренные, бедные заботы.

В помещичьем саду – воробьи и галки. Беззвучная жуткая тишь. Осень ходит. Усталая. Старушечьими шагами шмыгает по дорожкам. Закуталась в заплатанную кацавейку и понурилась. Сухим шелестом шепчет. Ничего-то она не может сказать радостного ни деревьям, ни птицам, ни людям. Ветерок ее следы заметает.

В доме, у окна под балконом, старик сидит, смотрит, думает. Смотрит, как осень ходит, кивает ей лысым черепом, подмигивает: желанная гостья! Но он другую ждет, не эту. Тоже придет. С холодным, тяжелым заступом. Скоро ли? Темные, зыбкие, слабые мысли о чем-то потерянном, растраченном, бесполезно погибшем. В сердце горел самоцветный огонь. Потух. Заячий халатик плохо греет. Истрепался. Из окон дует. Стены продрогли. Темное умирающее жилище. Жмется старикашка в халатике. Бессильный. Грусть. Страшная грусть одиночества и раскаянья. Железная грусть и гнев. К чему жизнь? Кому понадобилось начертить убогий силуэт его в бездомной книге бытия?

К помещичьему саду кладбище примыкает возле красных кирпичных ворот. Ветлы. Большие ветлы. Клены. Темные земляные могилки. Деревянные кресты – бедные символы бессмертной человеческой надежды.

У церкви – сельские попы, старый помещик. По всему кладбищу – крестьянский прах, крестьянские наработавшиеся, усталые тела. Кладбище ждет всеобщего воскресения. «Встанем, преобразимся, – думают мертвецы. Немножко еще только полежать тут, под землицей. Ничего. Кости терпят. Тайна Твоя велика, Творящий, Неоскудевающий!»

Под землей гниение, смрад, осклизлые кости. В душах покойников торжествующая надежда, прекрасная, как утреннее золотое солнце. «Смертью смерть поправ». Великая надежда.

Церковь уже давно-давно не ремонтировалась. Нужно бы, а кому? Летом кругом нее – крапива, репейник, нежная, изящная, мягко-пахучая полынь. Внутри иконостас, с тусклыми, облупившимися, скорбными изображениями страстей Господних, с вдавленными щеками мучеников, с желтым, потрескавшимся телом Христа, вышедшего из гроба. От тления к вечной жизни. К запечатанным дверям Тайны. Церковный староста на свечки скуп. Когда вечерню служат, в церкви совсем темно. Кое-где трепетные золотые огонечки. Старухи толкаются. Одна – подслеповатая – каждому норовит отдавить ногу. Но все же на служении, несмотря на сырость и противный запах потной, грязной одежды, ангелы присутствуют. Потрясают бессмертными крыльями, легкие, серебряные и веселые. Знают.

На паперти всегда стоит огромный нищий, с черной, скрюченной рукой. Под образком Андрея Первозванного. От лампадки – золотые струящиеся лучи. У него одно слово: «Грех». На что бы он ни посмотрел, на небо и на землю, на человеческое горе, на человеческую радость… Тяжелое, властное, злое слово. Ничего нет. Погибель. Геенна огненная. Вечные муки.

Старый дьячок этого нищего не любит. Пройдет мимо, махнет черной ряской, прищурится, остановится: «Христос о радости говорил, а ты каркаешь…» Не любит. Отвернется, нахмурится, пойдет по темным, холодным плитам внутрь церкви, под ветхие строгие своды, к своей вере, своим упованиям, своему торжеству. Маленький, сгорбленный, тихий дьячок.

Обедню отслужили. Дьячок взглянул на кладбище. Коричневато-мутные тона. За кладбищем – обрыв крутой. Заливные луга. За лугами – широкая Цна. Лиловатая, безответная полоса горизонта. Солнышко выглянуло: огонек вечной Божьей лампадки. Сухие травки на могилах позолотились. На земле скомканные кленовые листья, как из темной меди.