Черная пантера полностью

Я чувствую, что глаза мои разом наливаются кровью и выскакивают из орбит. Мне пришла в голову ужасная… слишком, слишком ужасная мысль. А если и в могиле я буду слышать этот стук?

Куда мне скрыться?

За окнами снег, занесенный снегом забор. Низенькие домики. Белые колокольни. Тихенький городок. С слободками…

В «темной» передней половицы скрипят, ухают, лениво перекликаются. Будто серенькие, никому не нужные мышки забегали. Это Лида. Ей восемь лет. На цыпочках, украдкой, в «темную» переднюю из детской приходила к некрашеному шкапу с книгами. Утащила книгу. Вприпрыжку, с холодком по всему телу – мимо гостиной. Сестренка Леля умерла. В гостиной лежит. Поддразнивая, жмурясь, вызывая зыбкие тени, горят там свечи. К себе, в детскую. Нина теперь с осени до лета в Москве живет, учится.

Лида кладет книгу под подушку, завтра будет читать. Сидит на постели. Дрожащий свет лампадки падает на голенькие плечи. О смерти думает. О том, что Лелю завтра в землю зароют. Черненькая бесплотная тень по комнате скользит, палец к своим губам прикладывает. Нет ее… Лида кричит не своим голосом. Няня проснулась: «Спи! Спи! Чего там?.. Пригрезилось!»

Белая тихая метель, как любимая мать, прижимается к замерзшему оконному стеклу белым лицом. Сторожит.

Лида бегает по всему дому. Загляделась на огонь в печке в столовой. Там – красненькие духи. Огненные саламандры. Не сгорают. На чердаке – темный, мохнатый домовой. Забегала к брату Леониду в комнату, попробовала покурить из Леонидовой трубки, горький дым, закашлялась. Покружилась, раздувая платье. В гостиную. Темные фикусы с твердыми листьями. Чайные розы. Олеандры в кадках. Кактусы, как круглые темно-зеленые дыни. На диван, с ногами. Плотно, уютно ложится. По целым часам слушает тихие, чуть внятные диванные сказки. Все вещи говорить умеют: живые.

Весна началась, снег стаял. Жаворонков пекли, с изюминками-глазками. Как по щучьему велению, птицы прилетели.

Разрыхленная, мягкая, душистая земля в саду. После ливней – прозрачная тишина. Лиде скучно. Долго смотрит на голубовато-золотое, паутинное небо. Улететь бы! Что хорошего в саду? Мокрые скамейки: сесть нельзя. Хлюпающие лужицы. Сад – загородка. Скучный сад. Глухонемой сад, хоть и птицы поют. Опротивело все. Холодная злость в душе. Тоска.

С хитрым лицом пробирается Лида по комнатам. Неотступное желание гомозится в сердце. Спички в руке. Поджечь что-нибудь. Поджигает полотенце. И сейчас же – испугалась… Горничная Маша, с напомаженными, тугими волосами, выручила, потушила.

Лида по двору бегает. Дурь как рукой сняло. Солнышко согрело землю, обсушило. Родное солнце! Петухи зорко смотрят. Куры – разноцветные – крепкими лапами навоз разгребают. Кучер Ненашев, с хитрой мордочкой, с воробьиными глазками, на середину двора старый фаэтон выкатил: чистит. Голубое небо, стеклянный купол. Пахнет дряхлыми, разогревшимися на солнце деревянными сараями.

Ненашев, вычистив фаэтон, вкатывает его обратно в сарай. В сарае твердый земляной пол. Сквозь щели, из сада – густой пряный запах, золото солнца, птичье щебетанье. Ненашев укладывается вздремнуть в сарае. Спит. Шуршат тяжелой могучей тучей колосья. Жадные. Солнце любят, дождь любят черноземные ржаные колосья. Солнце закатилось. Заря красный платок расстилает. В сарай оса влетела. Обозленная. С утра она не в духе. Кабы не шмель тот: испугал ее. Жалит. Ненашев даже не пошевельнулся: земляную грудь родную сосет во сне.

Нина на лето приехала. С Лидой они раздружились. Нине тринадцать лет. Густая золотисто-каштановая коса. На висках волосы кудрявые. Во взгляде часто застывает что-то девически-удивленное. Ходит замедленной походкой: ребенок, сознающий себя женщиной… У брата Леонида дела по горло: грядки разбивает. Цветник. Огород. Ухаживает за грядками с нежной материнской любовью. В земле весь: руки, блуза, лицо. Крепкий стал он, гордый. «Земляной» человек. Близко, лицом к лицу к земле наклоняется, душу земли любит. Пахать бы ему пашню. За плугом ходит. Золотой рассвет в поле встречает.

В доме ремонт. Оклеивают стены новыми обоями, красят полы. Рабочие снуют. Бородки клинышком, серьезные. Везде лесенки, ведерки. Маслянистый густой запах.

Вся семья в сад теперь переселилась. Спят на балконе. На темные, подгнившие, с рыжеватой трухой в щелях, доски тюфяки постилают. Ужинают тоже на балконе. Из-под абажура зажженной лампы – острые золотые лучи. Золотыми стрелами просверливают темную, заспанную, неподвижную листву. Оживает все невидимое днем. Светлячки с коротенькими свечечками тормошатся. Дело у них есть. Недаром на земле росу пьют. Запахи, острые, нежные, от травы, от земли, от листьев, от земляничных гряд. Холодноватая жуть обнимает тело. Крепко спится. Черненькие старушки, ночные побирушки – днем они кочки – в длинных ландышевых листьях. Под вишнями.

Сливы-скороспелки. Нежно-желтые, с багрянцем. Кровавая малина. Зной! Зной! Багряно-золотой, жужжащий томительный зной… Пить хочется.