Черная пантера полностью

Он в темноте обнял ее и спросил:

– Ты меня любишь?

Она отчетливо сказала:

– Да.

Утром она долго сидела на постели и глядела в окно. В душе у нее было пусто. Небо сияло, яркое и праздничное. Большие деревья были украшены миллиардами бриллиантов. За деревьями виднелась крыша одноэтажного флигеля, тоже белая от снега.

Она подумала: «Я – теперь женщина». Эти слова не возбудили в ней радостных ощущений.

После чая и завтрака – они встали поздно – муж ласково поцеловал ее и сказал:

– Я скоро вернусь.

Она взглянула на него, когда он уходил, с победоносным видом дымя трубкой: он пошел навестить заболевшую лошадь. В первый раз Ольга задала себе вопрос: каковы, собственно, были интересы, чем наполнена жизнь ее мужа? Неужели его занимали только хозяйство, охота и лошади? Но ведь таков же и ее отец. Таковы все соседи. У нее самой тоже не было никаких высших целей. До сих пор она жила почти бессознательной жизнью, как живет растение. Она подумала о бесконечном ряде лет, который ей придется прожить здесь, в этом доме, наедине с мужем. Никаких перемен в ее жизни не будет.

Она почувствовала себя обиженной. Значит, для этого она родилась на свет? Отчего она раньше не задумывалась над этим вопросом? Но какой у нее был выход? Жизнь старой девы! Или замужество с другим человеком, таким же, как Яков Андреевич… Ей казалось, что она посажена в клетку. Сверкающее небо не радовало ее взгляда. За окном расстилалась белая унылая равнина. Возле крыльца верхушки деревьев не двигались; они уходили ввысь, как серебряные шатры. Что же такое жизнь? Может быть, она – кошмар, ненужный сон, которого можно было бы избежать, не родившись.

На другой день она решила осмотреть дом. В портретной ее испугал ряд безжизненных глаз. В нижнем этаже были только жилые комнаты. Ольга оглядела их рассеянно. Она остановилась в будуаре, обтянутом зеленым с кружочками шелком. Гардины были полуспущены. Пахло увядшими цветами, душистой серой пылью. Она провела пальцем по комоду, прочертив резкую полоску на серо-серебристом фоне; в эту комнату не входили со дня смерти матери Якова Андреевича. На полке красовались старинные часы: их механизм ослабел от дряхлости, стрелки застыли. Она стала открывать один за другим ящики комодов. Здесь были спрятаны целые богатства, бесконечные потоки кружев. Некоторые из них были тонки, как паутина; другие поражали изысканностью узоров, таивших в себе странные чары, заставлявших думать о таинственных альковах, жутких любовных сценах. Их было опасно трогать. Соблазнительные грезы дразнили своей несбыточностью. Зачем она вошла сюда, дышала отравленной атмосферой? Все равно в ее жизни никогда не случится ничего романического. Она стала открывать шкатулки. Перед ней заблестели драгоценные камни в причудливых оправах: серьги с подвесками, рубиновые полумесяцы, всевозможные кольца. Но ее больше тянуло к кружевам; она опять стала перебирать их. В одном шкафу она нашла множество табакерок. В углу, в ящике, ей попалась пачка писем с выцветшими буквами на пожелтевшей бумаге; письма были любовные. На одном из листков было приписано: «убитой…» Дальше слова были замараны чернилами; очевидно, дело шло о семейной драме. Она бросила письма на пол: ей не суждено любить!

В верхнем этаже тянулись анфилады парадных комнат, чопорных и торжественных. Ольга быстро прошла по ним и спустилась вниз по широкой лестнице. Она оставила дверь будуара незапертой. Ей опять захотелось войти туда. На больших часах пробило четыре. Коротенький зимний день уже кончался. Сумрак сгустился в углах. Она подошла к тому месту, где разбросала письма, и собрала их.

Потянулись серые, однообразные дни: они были тусклы, как пыльные стекла. Ольга отказывалась от прогулок. Целыми часами она лежала неподвижно на диване. Она больше не входила в будуар: старые письма наводили на нее тоску. По вечерам она подолгу вслушивалась в завыванья ветра, гудевшего в трубе, стонавшего в поле. Иногда она садилась у рояля и брала аккорды; меланхолические звуки расстраивали ее нервы. Приезжали соседи с женами; она разговаривала, смеялась.

К отцу она ездила редко. Он очень осунулся, страдал печенью. У них не завязывалось серьезного разговора о жизни. Заметив как-то скучающий вид дочери, Лев Михайлович сказал:

– Подожди, дети пойдут, веселей будет.

Эти слова привели ее в ужас. Зачем появляться на свет детям? Чтобы жить той же жизнью, как она и Яков Андреевич? Из глаз ее хлынули слезы. О, что за бред – жизнь!