Черная пантера полностью

Дьячкова изба у кладбища. Пустые хлевушки на задворках. Щели в оконцах тряпками заткнуты. Внутри избы – убожество, и запустение, и покорность. Божья воля. Его светлая, ликующая воля. Поросенок тычется проворным пятачком в корытце. Хрюкает. Почернелая печь. Дочь Анютка, немая. «Порченая», «Божья» девка. Синие сияющие, удивленные глаза. Детское, невинное лицо. Твердые, бледные губы. Немножко золотых веснушек. Рыжая коса.

На все Его воля. Бог все знает, мерит, весит, видит. Бог – солнце, буря, темь людских душ, священный огонь людских душ.

Растопили печь. Поели. Поросенок тоже. К святкам резать его. Дьячок за псалтырь сел. Буквы-то почти стерлись, больше по памяти. Мягкая, грустная тишина. Анютка – неподвижная, спокойная и ясная. На небе аметистовая ласковая пелена. Бог шел, с плеч уронил: упала.

Зазвонили к вечерне.

Опять паперть. Огромный гнусливый нищий. Безумно-злое черное слово его «грех». Растет, гремит дьявольским громом над бедной землей. Змеиный смрад по земле ползет. От горя земля раскололась на части. Ад виден – серный, багровый. Тьма. Ужас. Проклятье.

После вечерни Анютка зарезалась. Большим кухонным ножом. Наступил ее час. Лежит невинная, белая. Густая рыжая коса. Синий фартук разостлался на земляном полу. Кровь.

Лунная ночь. Серебряно-голубая. Миллионы сердце молятся тебе, светлое небо. Легкие серебряные нити соединяют твердь и нетвердь, живое и сущее, преходящее и вечность, лучи людских мыслей и нездешнюю мудрость.

Дьячок в церкви читает над Анюткой. Старенький, согнувшийся. Светится сморщенное лицо. На аналое священник крест забыл золотой. Одна свечка у соснового некрашеного гроба. Великомученики смотрят с иконостаса. Мягкие, нежные, слабые тени. Лазурь трона Твоего, Господи, и грусть людской жизни…

Марья Михайловна умирала.

В большом доме, украшенном кариатидами и барельефами, замерла жизнь. Слуги ходили, как тени. Сыновья думали о тщете жизни. Внуки проливали искренние слезы. Пахло лекарствами. Доктора отдавали приказания. Золотые лучи солнца, проникнув сквозь неплотно сдвинутые занавеси, сияли в комнате умирающей, пробуждая голубоватую призрачную жизнь в хрустале флаконов.

Марья Михайловна умирала, окруженная богатством, почетом и уважением.

– Откройте окно, – сказала она, – мне душно. И оставьте меня одну.

В комнате стало тихо. Стучали большие часы с гирляндами роз и голубыми амурами. Весенний воздух оживлял странным ликованием все неодушевленные предметы – драгоценные и старинные, – наполнявшие комнату, обитую красной шелковой тканью.

Марья Михайловна тяжело дышала. На подушках, обшитых кружевом, покоилась ее голова с седыми волосами, с лицом, обтянутым пергаментной кожей. Взгляд потухал. Она поморщилась от острой боли, не оставлявшей ее ни на минуту, и стала думать о прожитой жизни.

В ней не было ничего такого, что выделялось бы, подобно пурпуру на белом камне.

Она вышла замуж за пожилого, очень богатого человека, подчиняясь советам благоразумия. Она беспощадно заглушала в себе все запросы, все сомнения, всякую тревогу. Сероватые тусклые тона ее жизни ни разу не озарились молнией. Она боялась выйти из равновесия, утратить невозмутимость души, нарушить гармонию изысканной обесцвеченности.

Вдруг она опять поморщилась. Но на этот раз не от боли. Весенний теплый воздух показался ей холодным. Лазурь неба побледнела. Возле самого окна угрожающе закаркали вороны. Марье Михайловне припомнился незначительный эпизод из ее жизни.

Вся ее семья провожала – это было уж очень давно, – одного из ее дядей, отправлявшегося в далекое путешествие. Был ослепительно яркий день. Камни набережной казались покрытыми белым лаком. Баркасы и рыбачьи лодки лениво покачивались, подобно темным, длинным рыбам. Золотые крылья трепетали на гребнях волн. У Марьи Михайловны захватило дыханье, когда она поглядела на необъятную ширь горизонта. В какие сказочные страны отправлялся этот большой пароход!

Она замечталась. Легкий ветерок разбросал по плечам ее локоны и нарумянил щеки. Она подняла глаза. В эту минуту пароход стал отплывать от берега.

Она до сих пор не могла дать себе отчета в том, что тогда с ней случилось…

Ей захотелось тоже уехать – уехать в неизвестность, полную опасностей, искушений и торжества.

Она стояла, потрясенная своим желанием, с развевающимися волосами, готовая кинуться куда-то, к горным вершинам, к источникам иной красоты, к сиянию иной мудрости. Это длилось, впрочем, только несколько мгновений. Потом она опомнилась. «Я становлюсь нервной», – сказала она себе, пожав плечами.

Она выпрямилась, гордая и равнодушная. Уезжая с пристани, она не удостоила прощальным взглядом исчезающий пароход…

Теперь эти минуты снова ожили в душе умирающей.

Сдвинув брови и стиснув холодеющие губы, она стала думать не теми словами, которыми она думала всю свою жизнь, но совсем другими, о существовании которых она даже не подозревала. Она оценивала свою жизнь с точки зрения другой правды, бывшей до сих пор ей неведомой.

Вороны опять оглушительно каркнули.