"Ты озадачил меня, старина, - сказал он. "Вся красота, которую мы собрали в этом походе, вся желающая молодая плоть, которая не желает ничего иного, как ублажать самого любимого генерала Темного клинка, и все же ты проводишь ночи с монахиней из Южных земель. Которая, - добавил он более серьезным тоном, - до сих пор не ответила на вопрос, который я задал всем ее сородичам".
"Она ответит", - сказал я, и в моем голосе прозвучала убежденность, которой я не чувствовал. "Если ты этого захочешь".
"Мне не нравится, когда ты мне лжешь. Человек не должен лгать своему богу". Все следы юмора исчезли, и осталось только намеренное лицо человека, которого я не знал до своего пробуждения. Или это всегда было его истинное лицо? задавался я вопросом, силясь придумать ответ, который мог бы спасти жизнь матушки Вен. Неужели все эти годы, что мы провели вместе, он просто ждал возможности сбросить маску?
В любом случае он избавил меня от усилий и ужаса, которые могли бы возникнуть при произнесении очередной лжи, еще раз сжав мою шею, прежде чем отойти. "Оставь ее себе, брат", - сказал он. "Если таково твое желание. Небольшая поблажка для архитектора моей грядущей победы. Передай всем скельтирам и вождям, что завтра мы разобьем лагерь и двинемся в Музан-Хи. Темный Клинок хочет, чтобы его новые подданные не страдали от ужасов затянувшейся войны. Ты получишь свой кровавый день, Обвар; только не забудь выиграть его для меня".
"Значит, я буду пощажен по прихоти твоего лжебога".
Мы лежали в темноте, вместе, но порознь, как это уже стало нашим обычаем. Она - на удобной кровати, которую я добыл для нее из очередной кучи трофеев, я - на кожаных и меховых матах, знакомых мне с рождения. Несмотря на предположения Кельбранда, я ни разу не прикоснулся ни к ней, ни к какой-либо другой женщине с тех пор, как очнулся в этом теле. Хотя вожделение все еще будоражило меня, это был небольшой мерцающий зуд, скорее раздражающий, чем требующий потакания.
