— Это предумышленно. У него был мотив. Надо добыть ордер на обыск в мастерской. Я чувствую — «Парад» должен быть тут.
Карлу снилось, будто бы его глаз — это разбитое яйцо. Оно шкворчит и жарится в глазнице, потому что голова — огромная сковорода, вок, раскаленный до предела. Даже во сне он хотел есть.
Он застонал, чуть приоткрыв веки. Солнце кувалдой било в лицо из незашторенных окон. Карл сел, дотянулся до телефона, нажал на его единственную круглую кнопку, глянул одним глазом: 14:27.
Сколько раз он говорил друзьям, что слезет. Сколько раз обещал себе не ночевать в мастерской. Он глотнул из стоявшей на полу чашки жижу вчерашнего кофе и скривился. Во рту было противно ровно настолько, насколько он был противен сам себе. Здесь не было даже душа — только унитаз да раковина в углу — а в окна резала нещадная жара. Карл чувствовал себя липким и жирным, в волосах застряли комья грязи — а может, это был гон? Он попробовал их потрогать, но брезгливо отдернул руки, вытер их о простыню. Где эта синяя тощая морда, которую ему все обещали, когда он подсел на мет? Наркотики не помогли ему даже похудеть — двадцать лишних килограмм как были при нем, так и остались. Впрочем, он не помнил, когда взвешивался в последний раз, — может быть, уже и все двадцать пять.
Жрать хотелось сильнее, чем мыться, но он заставил себя собрать стаканчики, бутылки, пустые коробки от пиццы и китайской лапши в огромный пластиковый пакет. Раз оказался здесь с утра, так почему не убраться? — бодро думал он. Это ведь мысли человека с правилами, человека, который заботится о себе, правда?
Под паркетиной в углу была заначка: четыре дозы; но иногда ему хотелось делать вид хотя бы перед самим собой, что он сидит некрепко, что метамфетамин — это типа курева. «Сегодня не буду!» — решил Карл и остановился с пакетом в руках возле холста. Он, как это часто с ним бывало, совершенно не помнил, что писал накануне. Рыжая девушка — голова, руки и ноги отдельно от тела, как недособранная кукла, — была распята на поверхности воды. Волосы заполняли ее, как свет, в левом зрачке была начата и не дописана миниатюра: пустые водоросли растений, чьи-то руки, младенческая пятка. Карл стоял не двигаясь, слушая, как внутри, будто ежедневный реквием, включается головная боль, заполнявшая его существование тоскливым, невыносимым, привычным омерзением. Заложенные картонкой паркетины в углу стали выпуклыми, манили обещанием сладостного освобождения.
В дверь постучали.
Карла ударило яростью. Кипя, он прошагал к двери, приготовившись орать: «Если ты от матери, то…» На пороге оказался седовласый господин в темно-синем деловом костюме. Если и было на свете существо, полностью, в каждой детали противоположное Карлу, то оно стояло в этот момент перед ним.
— Мистер Карл Лурье? — невозмутимо спросил мужчина. Карл кивнул.
— Герхард Дигель, адвокат. — Мужчина протянул Карлу визитную карточку с золотым тиснением и шагнул внутрь.
Мастерская стала еще незавиднее с его приходом. Карл смотрел на свое обиталище безнадежно трезвыми чужими глазами: исчерченный резиновой обувью когда-то белый пол, замызганные стены — они были грязными до половины, будто помещение мастерской было сначала огромной раковиной, в которой долго стояла мыльная вода, а потом потихоньку ушла. Пустота — только краски да холсты. Тряпье в углу, под ним даже не видно матраса. Одинокая табуретка в брызгах и пятнах — она тоже когда-то была белой.
— Зеебург — престижный район Амстердама, — гость прошелся через всю мастерскую к окну, — не каждый может себе позволить снимать здесь помещение. Прекрасный вид.
Карл давно не смотрел в окна. Вид действительно был прекрасным: вода, ряд невысоких современных домов — будто накиданные гигантским ребенком кубики. Он и выбрал эту мастерскую в свое время из-за вида, но очень быстро про него забыл.
— У меня нет недостатка в средствах, — буркнул он, разглядывая разводы грязи на стекле.
— Выставляетесь? — не оборачиваясь, спросил Герхард. — Прекрасный холст.
— Что вам нужно? — Ярость, сбитая внезапным появлением незнакомца, снова набирала градусы.
Дигель оторвал взгляд от семейства уток, совершавшего дневной променад по каналу.
— С другой стороны, райончик-то на отшибе, — он взглянул на Карла, — уединенность прекрасна для художника, но в то же время и опасна — вдруг что-то случится? Внезапное нападение, взлом? Тут кричи не кричи — асфальт да бетон. Страховка, надеюсь, у вас есть?
Карл молчал. Он был голоден уже почти до обморока и не мог сообразить — этот расфуфыренный селезень что, угрожает ему?
— Я представляю интересы господина Отто фон Майера, — сказал Дигель и, не обращая внимания на блуждающий взгляд Карла, продолжал: — 19 апреля вы сняли картину, принадлежащую вам, с аукциона «Шелди’с» в Лондоне, заплатив существенную неустойку.
— Слушайте, как вас там, — вяло ответил Карл, — я голоден, я паршиво провел ночь, я хочу выспаться и привести себя в порядок, а вам пора выметаться из моей мастерской и перестать мурыжить меня своими идиотскими вопросами.
