— Понимаете, в чем дело, — Герхард легко пересек помещение, чтобы закрыть входную дверь, — мой клиент уже купил вашу картину на аукционе 17 апреля, но лондонский ураган вывел из строя системы обеспечения «Шелди’с», и торги были признаны недействительными. Господин Майер очень заинтересован в вашей «Бессоннице» и готов выкупить ее у вас напрямую, покрыв неустойку, которую вы уплатили аукциону. 450 000 долларов плюс 20 000 — сумма вполне приличная.
Карл знал, что, если сейчас рассмеется, мигрень превратится в жужжащий рой металлических пчел, которые облепят голову и будут изуверски жрать его, требуя только одного — спасительной дозы мета. Но он не смог сдержаться: горло с непривычки издало скрипучие звуки, будто ветер качнул заржавевшие качели, — Карл Лурье давно не смеялся.
— Вы считаете меня полным ослом, да? — зажмурившись от боли, спросил он. — У нее стартовая цена была $500 000. Уходите из моего дома, я никогда и не собирался ее продавать. Ну?
Он готов был оттолкнуть этого идеально вычищенного, закупоренного в дорогой парфюм господина, но тот сам отстранился, опасаясь запачкаться. Поэтому Карл ограничился тем, что на манер фрисби запустил в него его же визиткой и вышел из мастерской.
На улице солнце придавило Карла к тротуару. «Я как муравей, попавший под ноготь», — подумал Лурье и зашаркал к центральной станции. В заднем кармане джинсов были кредитки — он перекусит кебабом или сэндвичем, отправится домой. Там примет лошадиную дозу обезболивающих и проспит дня два.
Дигель без труда догнал его.
— Вы не закрыли мастерскую, — сказал он, протягивая Карлу ключ. — Он был в двери, так что я сделал это за вас.
Карл засунул ключ в карман, машинально буркнув благодарность.
— Мистер Лурье, посмотрите на себя, — укоризненно продолжал Герхард, — вам всего тридцать шесть, а вы еле передвигаете ноги. Средства, которые предлагает мой клиент…
Карл хотел прибавить шагу, что было непросто: болела каждая клеточка тела. Голова, этот вечно трезвонящий колокол, будто заражала своим болезненным ядом руки, ноги, спину и живот. От голода и быстрого движения начинало тошнить.
— …мы можем поднять цену, мой клиент человек очень состоятельный, назовите сумму, ради которой вы готовы расстаться с «Бессонницей»…
Солнце как будто бы пищало: «пиииииии» — мерзкий звук стоматологического аппарата; воздух был плотным, как желе, идти сквозь него было трудно, дышать — нечем.
— …я, конечно, слышал, что художник Карл Лурье имеет целый букет вредных привычек, но должен вам сказать, что слухи…
Карл вошел в здание главного вокзала. Какофония звуков обрушилась на его истерзанные уши: стук маленьких противных колесиков сотен чемоданов, каблуки, фырканье кофе-машин, гомон, гвалт, позвякивание и рокот.
— Кофе и сэндвич с ветчиной, кетчуп и майонез, побольше. — Он сунул карточку кассиру первого попавшегося фастфуда.
Герхард кружил над ним гигантским темно-синим оводом и не собирался отставать:
— …ваша мать была бы очень довольна, если бы такие средства…
— Вы мне еще прабабку вспомните! — Первый глоток горячего кофе, первый кусок хлеба, пропитанного вонючим химическим соусом, — жизнь налаживалась.
— Мистер Отто фон Майер является большим поклонником Сары Бернар, — улыбнулся адвокат, — «Бессонница» крайне важна для его коллекции…
Карл прожевал бутерброд, смял целлофановую обертку и щелчком пульнул ее Дигелю в грудь:
— Слушай сюда, продажная синяя мышь. Знаю я все про твоего клиента-шваба и его коллекцию. Сару Бернар он любит! Да дармовщинку он любит и всякие махинации. Я уже сказал тебе, повторю еще: «Бессонницу» я не продам. Передумал. Понял? У меня сегодня дерьмовый день, но ты сделал его в сотни раз дерьмовее. Короче, так и передай своему высокородному фон-клиенту: уплыла от него картина. Пусть больше ко мне своих крыс не подсылает.
Приезжая в Амстердам, Дигель всегда селился в Риверенбуурте — ему нравился этот тихий район, сочетавший в себе остроугольные высотки и пожилые, обросшие плющом кирпичные домики с узкими квартирами, окна которых выходили во внутренние дворы размером с лифтовую шахту.
Он знал, что Риверенбуурт был построен в те годы, когда в Голландию стали прибывать немецкие евреи, спасающиеся от нацистов. Они селились именно здесь — впрочем, задержаться надолго им было не суждено. Именно здесь жила семья Анны Франк до того, как обстоятельства вынудили их спрятаться в помещении отцовской фирмы — знаменитом доме на Принсенграхт.
Дигель любил Амстердам за многолюдность, за воду, за велосипеды, за дух свободы — от предрассудков, дресс-кодов, диет и распорядка дня. И даже паршивец Карл Лурье, испачкавший в первый день его костюм майонезом с кетчупом, ему нравился.
Небольшие апартаменты, снятые Герхардом, освещались с улицы мягким светом желтого фонаря. Они были двухъярусными: снизу располагалась гостиная и кухня — белые чехлы на мебели, некрашеное дерево, наверх вела лестница — там была спальня.
