Я снова выбрался из машины. Поднял взгляд на знакомый балкон: никого. Двое суток я безвылазно торчал под Валеркиным домом — сегодня пошли третьи, — и за все время Валерка ни разу не вышел из подъезда. Да, слышу: звенят весы, будь они прокляты. С одной стороны, у парня может быть тысяча причин провести пару дней дома; с другой стороны, это подозрительно; с третьей — я мог отвлечься и проморгать его выход, а он мог проскочить мимо, забыв поздороваться…
Если я продолжу торчать на импровизированном посту, я сойду с ума. Не от жары, так от дурных мыслей. А, была — не была! Звать нас не звали, так мы не вампиры, чтобы нуждаться в особом приглашении.
Я нырнул в подъезд.
Валерка лежал на расстеленном диване.
Грипповал.
Глаза закрыты: спит, должно быть. Лицо в красных пятнах. Одеяло натянуто до подбородка. Завернулся, как в кокон, словно на дворе не июль, а февраль, и в квартире не топят. Похоже, его недавно бил озноб; а может, и сейчас бьет, не пойму.
А я, дурак! Два дня, понимаете ли, не выходит! Развел панику на пустом месте. Ладно, будем считать, что я просто зашел его проведать. Почему нет?
Будить не стану. У окна постою и пойду себе.
На полу возле дивана валялась грустная Жулька. На мое появление она отреагировала тем, что подняла голову, шевельнула хвостом, еле слышно тявкнула — и снова превратилась в печальный рыжий коврик.
— Валерочка? — в комнату зашла Валеркина мама. — Надо поесть, я тебе принесла…
Валерка заворочался, что-то буркнул.
— Надо, надо обязательно. Если ты не ешь, откуда силы взять? Я тебе бульон сварила, куриный, с тефтельками. Как ты любишь…
Поставив на стол поднос с тарелкой бульона, Валеркина мама — Любовь Семеновна, вспомнил я — помогла сыну сесть. Валерка привалился спиной к диванным подушкам, обмяк. Мать села рядом, начала кормить парня с ложечки, как маленького.
Валерка открыл один глаз, увидел меня.
— А, дядя Рома! — пробасил он не своим голосом. — Здрасте!
— Ты ешь, — отмахнулся я. — Ешь и молчи. Еще подавишься…
Валерка вздохнул:
— Болею я. Вот невезуха…
— Ешь, понял? И спи дальше. Во сне выздоравливают.
— Да ем я, ем…
Из нашего диалога Любовь Семеновна слышала только реплики сына. Не знаю, что она подумала; наверное, списала на горячечный бред.
— Тефтельку бери, — сказала она. — Вот, я тебе ложкой подавила. И жевать не надо…
Я отвернулся, стал глядеть в окно. Внизу, у входа в кабинет частного нотариуса, прогуливалась Наташа. Туда-сюда, туда-сюда, словно явилась по делу, в назначенное время, а нотариус занят предыдущим клиентом. Я не удивился: всю нашу бригаду тянуло к Валеркиному дому, об этом мы говорили между собой. Вроде как лекарство от накрывания — три раза в день после еды.
Нет у меня на парня монополии.
Не удивился я и QR-коду, лежавшему на асфальте возле моей машины. Черная поземка хотела поговорить. Учуяла меня, да? Не о чем нам разговаривать, вали отсюда!
Я показал QR-коду средний палец.
— Вот, хорошо, — прозвучало за спиной. — Давай еще ложечку.
— Не хочу больше.
— Одну ложку, и все.
— Я наелся.
— Последнюю! А потом примешь лекарство.
Я посмотрел на них, мать и сына. Посмотрел, уставился, как баран на новые ворота; присмотрелся. Мерещится, что ли? Вокруг руки, в которой Любовь Семеновна держала ложку с бульоном, можно было различить слабое бледно-синее сияние. Такой огонь горит на газовой плите вокруг самой маленькой конфорки — в солнечный день, если окно не занавешено шторой, его не очень-то разглядишь.
Временами в сиянии пробивалась легкая желтизна, но быстро исчезала. Ага, и на груди, напротив сердца. Ну точно конфорка!
Раньше я ничего такого не видел.
— Молодец! — Любовь Семеновна праздновала победу, скормив парню спорную ложку. — Теперь «Фервекс». Я развела, он уже не горячий…
Пить Валерка решил сам, без чужой помощи. Отобрал у матери чашку, держал двумя руками: прихлебывал, сопел, отдувался. Мать сидела рядом, ждала.
— Всё по рецепту, — вздыхала она. — Я Татьяне Владимировне позвонила, а ее нет. На телефоне дочка, говорит: мама в больнице, после операции. Ну да, мы же ей на операцию денег собирали, забыла совсем…
Сияние у сердца погасло. Вокруг руки «газ» продолжал гореть.
— Теперь надо другого семейного врача найти. Завтра пойду в поликлинику… Придумали: всё по рецептам! На дворе война, а они — по рецептам! Где его взять, этот рецепт…
Вернув чашку на поднос, Валерка задремал. Лечь он и не подумал, спал полусидя. Мать не спешила его укладывать, боясь разбудить. Так и сидели рядом, в полуметре друг от друга. Не знаю почему, но мне вспомнился жилец — блондин в спортивном костюме, которого Валерка позже вывел наверх по лестнице. Они тоже так сидели, рядышком, чем-то похожие друг на друга, и пространство между ними уплотнялось, прорастая нитями паутины.
Ничего общего, подумал я. Тогда были живой и жилец, сейчас — оба живые, тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить бы. Ничего общего, и все-таки…
В три шага я подошел к дивану. Стараясь не задумываться, что делаю и зачем, коснулся рукой бледно-синего огонька на руке Любови Семеновны.
Чего я ждал? Лестницы? Вспышки?
Чуда?!
