Сперва я вздрогнул, как от ожога. Потом сообразил, что ожог я придумал, сочинил на пустом месте. Воображение воплотило ожидания, на самом же деле никаких ощущений я не испытал. Кажется, закололо в кончиках пальцев, но и это, пожалуй, были причуды воображения.
Огонек мигнул, погас. Вспыхнул возле сердца.
Трогать сияние во второй раз я не решился. И вообще, Валеркина мама — женщина видная, молодая; и сорока лет не исполнилось. Даже если она ничего не увидит и не почувствует — негоже постороннему мужчине ее за грудь хватать.
Как я потом Валерке в глаза смотреть буду?
В растерянности — чувство, о котором я давно подзабыл, — я вернулся к окну. QR-код возле машины никуда не делся, лежал как лежал. Рядом стояла Наташа, внимательно глядя на экран своего айфона. Губы Наташи шевелились, она с кем-то говорила. Лицо не выражало удивления; чувствовалось, что разговор этот ведется не в первый раз, войдя в привычку.
Я не умею читать по губам. Но черт меня дери, если я не знал, с кем сейчас говорит Наташа! Экрана я отсюда не видел, но был уверен, что там меняются, складываются из случайных пикселей, из угольной искрящейся поро̀ши — лица, лица, лица. Одно за другим: старуха, профессор, девочка, кто-то еще, незнакомый мне.
Если у меня нет монополии на Валерку, с чего я решил, что у меня есть монополия на черную поземку? На задушевные беседы с ней?! Надо, надо коммуницировать. Так, поземка? Раз мертвый полицейский тычет в твой адрес бесстыжими факами, то есть с кем поговорить и помимо этого грубияна.
Я что, ревную?
Наташа долго молчала: видимо, слушала. А может, размышляла о чем-то. Наконец губы ее дрогнули. Мне показалось, что я прочитал: «Да».
— Джульетта, пошли гулять!
Я стоял спиной к комнате, но по следующей реплике Валеркиной мамы стало ясно, что Жулька не двинулась с места.
— Гулять, Джульетта! Надо гулять!
Тишина. Ни малейшего шороха, если не считать хриплого дыхания спящего парня.
— Гулять! Ну что ты лежишь? Не силой же тебя тащить…
Тишина.
— Идем, я тебе вкусняшку дам. Сушку хочешь?
Жулька не хотела.
— Ты же любишь сушку? Бубличек?
— Иди гулять, рыжая, — бросил я через плечо. — Никто твоего обожаемого хозяина не украдет. Еще напрудишь в квартире: стыд и позор! Иди, не бойся, я посторожу. Слышала? Встань и иди!
Прозвучало глупо, но Жулька послушалась. Рыжий коврик поднялся на все четыре лапы и поплелся следом за Любовью Семеновной. Вскоре хлопнула входная дверь. Я скосил глаз на Валерку: спит, не проснулся. Ну и ладушки.
Что там Наташа?
Наташа, как хорошо было видно из окна, гладила обеими ладонями морщинистый ствол старого тополя. Айфон к этому времени она спрятала, руки освободились. Выражение лица у Наташи при этом было… Даже не знаю, что сказать.
Счастливое? Восторженное?!
Так, должно быть, гладят любимого человека, наслаждаясь каждым прикосновением.
Беспокойство ворочалось во мне. Ранее смутное, оно чем дальше, тем больше вырастало, набухало, занимало все свободное место. Я уже не просто беспокойство, говорило оно. Я тревога, понял?
А Наташа все гладила тополь. Черный QR-код размазался, поплыл, утратив четкость очертаний. Он волочился за Наташей несуразной тенью, как приклеенный. Поземка вела себя необычно, Наташа — тоже, и я уже бежал бы вниз по лестнице, спеша выяснить, что, черт возьми, происходит, но я обещал Жульке сторожить Валерку.
Смешно, да? Самому смешно.
Но ведь я обещал!
Ага, вон и Любовь Семеновна с собакой на поводке. Похоже, Жулька уже сделала все свои дела: хозяйка с соседками лясы точит, а собака сидит рядом, скучает. Время от времени поглядывает в сторону квартиры: на месте ли я? В смысле, на месте ли Валерка?!
Я помахал Жульке из окна.
А что Наташа? От тополя отошла, стоит спиной ко мне у самодельной клумбы под чужими окнами. Цветы нюхает. Наташиного лица мне видно не было, но что-то подсказывало, что счастья и восторга в Наташе не убавилось, напротив, прибыло. Поза? Наклон головы? Что бы это ни было, Наташа получала несравненное, невозможное удовольствие.
Поземка по-прежнему следовала за ней, как на привязи.
Одним краем черная зараза подлезла под Наташины ноги так, чтобы Наташа частично стояла на поземке, как на коврике, а другой край протянулся по тротуару к соседкам и Валеркиной маме. Что тебе там нужно, мысленно спросил я. Что?!
Или это случайность, а я напрасно себя терзаю?
Судя по увлеченной беседе женщин, никаких неудобств от присутствия поземки они не испытывали. Наташа — тем более. Какие неудобства, если она счастлива? Вон, булку подняла, у голубей отобрала…
Булку?!
Я видел сразу две картины: кусок зачерствевшей булки, который увлеченно продолжали клевать сразу два голубя — он лежал на земле, ворочаясь под ударами клювов, потому что такие, как мы с Наташей, не в состоянии поднять даже жалкую краюшку хлеба! — и кусок булки в руках Наташи. Боже, как она на него смотрит! Жаждущий на родник, безнадежно больной на чудотворное лекарство — у них, должно быть, во взгляде меньше страсти и вожделения.
Наташа откусила кусочек.
