Я вспомнил, как Тарзан рвал черную поземку, и аж задохнулся от сияния открывающихся перспектив.
— Пойдем, а?
Я встал. Пес тоже встал.
Я пошел к машине, и он пошел за мной.
Я открыл дверцу:
— Залезай! Давай, не стесняйся!
Тарзан обнюхал дверцу, заглянул в салон. Посмотрел на меня, на машину, снова на меня — и побрел назад к блокпосту. У ржавых ежей он обернулся: «Оставайся, а?» Это ясно читалось в собачьем взгляде: «Оставайся! Ты полицейский, я служебный пес. Будем вместе служить! Чем плохо?»
Я вздохнул. Развел руками:
— Извини, приятель. У каждого своя служба.
У каждого, думал я, возвращаясь в город, свой собственный блокпост. Тут уж никуда не денешься. Закончится война, блокпост на окружной разберут — и Тарзан уйдет куда положено. Сам уйдет, без чужой помощи.
А я? Смогу ли я сделать то же самое?
Безумному Чаепитию не было конца-краю. От заката до рассвета? От рассвета до заката? 24/7, как пишут на круглосуточных магазинах.
Писали. До войны. Пока не ввели комендантский час.
Мы ведрами пили бесконечный чай. Были бы живы, в сортир бы очередь стояла. Надолго утыкались в смартфоны. Бродили по квартире. Молчали. Говорили. О чем? О всякой ерунде.
…Дядь-Мишиного напарника по пьяни током долбануло. И не двести двадцать, а триста восемьдесят! Так он ауры у людей видеть начал. Недолго, правда, — пока по зубам не получил. Сдуру брякнул Петровичу, что у него аура цвета детского поноса и вся молью трачена!
…Мы с Потехиной однажды наблюдали бухого вдрызг мужика, который, сидя на дощатом ящике перед мусоркой, читал лекцию по физике. Напротив дугой расселись десятка два здоровенных крыс. Они внимательно слушали. Ей-богу, Потехина не даст соврать…
…Юная готка требовала от Наташи завить ей волосы в рога. Рога должны были продержаться минимум неделю…
…В филармонии во время концерта на сцену выскочил мелкий карапуз и самозабвенно запел сразу в трех тональностях. Зал помирает от хохота, карапуз рад стараться, клавишники и струнники подыгрывают, духовые не могут — ржут…
Ерунда? Жизнь. Настоящая.
Прошлая.
Причиной нашего затворничества были жильцы. Неделя, полторы — мы не нашли ни одного. Даже обострившийся нюх не помогал. Я колесил по городу, бригада бродила по окрестностям, забираясь все дальше, — никого. Спрашивал у Валерки — парень только руками развел:
«Нету, дядь Ром! Не попадаются. Это ж хорошо, да?!»
Хорошо, вслух согласился я. И промолчал о том, что это для Валерки хорошо. У парня и другие дела найдутся, повеселее. Не всё ж ему мертвецов спроваживать? И для остальных — живых, в смысле — тоже хорошо. Война никуда не делась, гремит-грызет, но, по крайней мере, одной проблемой меньше.
Всем хорошо, кроме нашей бригады. Если некого уводить, то зачем мы нужны? Не пора ли самим уходить? Иногда даже хотелось, чтобы накрыло, как раньше, потащило прочь — и я бы поддался, не стал сопротивляться…
Временами я видел, как вокруг жилища Эсфири Лазаревны растет, закручивается спиралью огромная раковина — одна на всех. Стенки отблескивают перламутром — гладким, приятным на ощупь. Век бы гладил! А раковина накручивает завитки: захочешь выйти — не найдешь дороги наружу. Будешь блуждать этим лабиринтом целую вечность…
Поднимай задницу, велел я себе. Вон, черная поземка не поленилась — к окружной примчалась, когда Тарзана учуяла. А ты…
Стоп.
А сама она куда подевалась? Поземка, в смысле. За то время, когда мы, как оглашенные, по городу носились, прежде чем в квартире засесть, нигде и следа ее не было.
— Кого не было, Роман? Чьего следа?
Уп-с! Это я что, вслух думаю?
— Поземка пропала, Эсфирь Лазаревна. Жильцы — ладно, а она-то куда делась?
— Сдохла! — победно возгласил дядя Миша. — С голодухи!
— Это вряд ли. Живучая, тварь.
— В спячку впала. Как медведь зимой.
— Хорошо, если так…
Чтобы встать со стула, мне потребовалось усилие. Казалось, я успел прирасти к сиденью и спинке, и теперь приходится рвать невидимую паутину.
Встал. Покачнулся. Словно со стороны услышал голос дяди Миши:
— Не суетись, Ромка. Чего скачешь?
— Помолчите, Михаил Яковлевич, — вмешалась хозяйка квартиры. — А вы, Роман… Удачи вам!
Уже закрывая входную дверь, я услышал:
— Я тоже пройдусь. Нужно встряхнуться…
Ехал я медленно, чуть быстрее спешащего пешехода. Стекла в машине опустил: вглядывался. Не мелькнет ли где черный лисий хвост? Принюхивался, раздувал ноздри — не потянет ли затхлой кислятиной? Замечал человека, с которого сыпалась перхоть, — притормаживал. Иногда выбирался из машины, подходил вплотную.
Ни жильцов, ни поземки.
Солнце лезло в зенит, тени съеживались, усыхали. Город будто вымер: все попрятались от жары. Асфальтовые латки на месте старых прилетов подтекали по краям глянцевыми лужицами смолы.
Зря. Всё зря. Не найду никого.
С проспекта я свернул на боковую улицу, с нее — во дворы. Потянуло знакомой тухловатой кислятиной. Или чудится? Машина черепахой ползла по разбитой дороге. Раздолбать подвеску или влететь в колдобину мне не грозило, но старые привычки никуда не делись.
