Как это было понимать? Она приняла его тогда за Рауля? Конечно, Робер и де Ноайль похожи. А де Немюр был в шлеме с опущенным забралом. Но где Рауль и Доминик могли встретиться, и когда она могла влюбиться в кузена? Де Ноайль ни разу не был в Руссильоне, — Робер это хорошо знал. К тому же, Доминик четыре года провела в монастыре, — получается, как раз те четыре года, что Черная Роза продолжал воевать, перед тем, как вернуться в Руссильон за своей женой Мари-Флоранс… И вышла девушка оттуда буквально за день до кончины своего отца, — об этом де Немюр узнал от Розамонды. Так что заподозрить Доминик в том, что она уже была знакома с Раулем, когда де Немюр изображал рыцаря Мишеля де Круа, герцог никак не мог.
Ненависть Доминик к Черной Розе, превратившаяся за четыре проведенных в монастыре года в нечто прямо противоположное, и так похожее на любовь, — тоже смущала Робера.
Он не мог понять такой перемены. Даже если она и узнала, находясь в обители, о настоящих его деяниях, — откуда этот восторг, с каким Доминик пела о Черной Розе в музыкальной комнате? Эта вышивка с загадочным всадником в маске, на которую девушка явно потратила много времени, и в которую, без сомнения, вложила всю силу своей любви к нему?
«Она влюблена в Черную Розу?.. Но он же муж ее сестры. Она видела его всего один раз в жизни, — Робер невольно думал о себе в третьем лице. — И при чем здесь тогда Рауль? Он — не Черная Роза, и никогда им не был.» С Доминик были сплошные загадки! И он не мог, как ни пытался, разгадать ее!
Одно Робер знал твердо. Она его ненавидела! И, хотя он и понимал причины этой ненависти, — те страшные слухи, что ходили о нем, о его склонности к насилию, о поруганной и выбросившейся из окна невесте, о королеве, наконец… Все же в глубине души его всегда теплилась надежда, что Доминик узнает правду, или сможет сама во всем разобраться, с ее умом, со склонностью к анализу.
Но в рыцарском зале, когда они оказались практически наедине, и он попытался признаться ей в своих чувствах… Какой безудержной яростью сверкнули ее темно-синие глаза! Как брезгливо искривились ее губы! В выражении ее лица он прочитал свой приговор… смертный приговор своей любви!
Де Немюр проиграл. «Рауль! Ты всегда завидовал мне. Моему богатству, моим титулам, моей власти, моей славе. Я презирал твои низменные чувства. А теперь я сам завидую тебе! Ты обошел меня, дорогой кузен. И слава, и богатства, и титулы, — я бы все это без сожаления бросил к ногам твоей невесты, почти уже жены. Но ничего этого ей не нужно. Рауль! Почему именно ты? Я отдал бы ее сам, сам проводил бы к алтарю, с улыбкой, без слова сожаления. Отдал бы любому… Но только не тебе, Рауль де Ноайль! Ты не заслужил такого счастья, зверь… негодяй… подонок!» Робер отшвырнул в угол комнаты третью опустевшую бутылку и взялся за четвертую.
О, он бы стал ее рабом, он растоптал бы свою гордость, унижался бы, как жалкий пес, который, побитый хозяином, скуля и поджав хвост, ползет, чтобы лизнуть кончик сапога своего повелителя. В затуманенном винными парами мозгу герцога вставали сцены его полного подчинения Доминик. Он бы спал у ее дверей, как собака. Целовал бы края ее одежды, следы ее ног. Если бы она приказывала ему молчать, — он молчал бы месяцами, годами; приказала бы ему поехать за чем-нибудь на край света, — он бы безропотно отправился в дорогу, как верный паладин, и не вернулся бы, не выполнив ее волю. Теперь де Немюр понимал Бланш, которая тоже готова была унижаться, чтобы сделать его своим.
Бланш! А не отправиться ли ему в Реймс, к королеве?.. Пусть хоть ОНА, наконец, станет счастлива, пусть исполнится ее заветное желание! Он поедет в Реймс, — и станет ее любовником! К тому же… К тому же Реймс довольно далеко от Парижа. Если де Немюр уедет — сейчас же! — то завтрашнюю ночь, первую брачную ночь Доминик и Рауля, он, де Немюр, не увидит! Не будет этой пытки… этой муки… этого ада!
Робер уже начал вставать со стула. Но какой-то внутренний голос, — даже не голос, а голосок, противный и писклявый, — пропищал ему в ухо: «Даже если ты и уедешь в Реймс, — ты все равно вернешься завтра вечером сюда, Робер де Немюр! Ты загонишь двух, трех лошадей, — но к ночи ты будешь тут, около этого окна!» Голосок был прав. И Робер сел вновь.
Голова его начинала немного кружиться. Он вытянул правую руку, чтобы посмотреть, не дрожат ли пальцы. Кажется, еще не дрожат. Он разглядывал эту, почти не действующую, руку, и думал о том, что прошло уже более шести месяцев с тех пор, как его ранили под Тулузой, а пальцы по-прежнему не слушаются. Он мог держать в правой руке меч всего несколько минут, а потом пальцы разжимались. Врач сказал, что это из-за разрезанного сухожилия, и что, при ежедневных тренировках, пальцы вновь обретут силу. Но де Немюр упражнялся каждый день, по нескольку часов — а толку было мало. «Надо поехать в Севилью. Там много мавританских врачей. Их восточная медицина и массаж помогли бы мне…»
