— Итак, кузен, новость номер два. Первая тебе, я вижу, не очень понравилась. Вторая тоже не слишком приятная для тебя. Поскольку твоя женушка мертва, и мне нечем заняться наверху до приезда Розамонды, я спустился сюда, чтобы развлечься с тобой. Вижу, ты к этому готов. Не дрожишь. Не молишь о пощаде. Поверь, кузен, — я не Бланш, которая обошлась здесь с тобой несколько лет назад так мягко. Всего-то — две выжженные на груди буковки. Это легко снес бы и ребенок! Хотя мысль нашей королевы, в общем, неплоха. Не поставить ли и мне, чуть ниже, благо место на твоей груди еще есть, и свои инициалы «Р» и «Н»? Что ты на это скажешь, милый Робер?
Де Немюр едва заметно улыбнулся. Он вдруг вспомнил разговор с Доминик о буквах. Это было совсем недавно… А, кажется, с тех пор прошли годы!
— Я скажу, кузен, что тогда моей жене придется как можно быстрее подарить мне не двух, а четырех детей, — спокойно ответил он.
Челюсть у Рауля отвисла от удивления. Франсуа и Жак переглянулись. Что это де Немюр несет?
— По-моему, Робер, ты сходишь с ума от страха. Вот и городишь всякую околесицу. Но к делу. Жак! Где-то здесь, в подвале, я думаю, должны быть орудия пыток. Найди их и неси все сюда.
Через несколько минут уже знакомые де Немюру инструменты были разложены на столе. Рауль сказал:
— Франсуа, предоставляю тебе выбор. У тебя есть опыт, — как ты думаешь, что доставит моему дорогому кузену больше удовольствия? Ну, и нам всем, конечно?
— Благодарю за доверие, монсеньор, — мерзко осклабился слуга Робера, подходя к столу и неторопливо, чуть ли не с любовью, перебирая орудия пытки. — Да, опыт у меня имеется. Мой отец, знаете ли, был палачом в небольшом городке на западе Франции. Мы с моим покойным братом — тем самым, которого проклятый герцог Черная Роза велел повесить, — насмотрелись в детстве всякого в тамошней тюрьме! Правда, пытать да казнить приходилось в основном голытьбу. Воры, проститутки, беглые каторжники. Иногда — убийцы. Папаша был мастер хоть куда! У него самые строптивые и несговорчивые через пару минут начинали разливаться соловьями и признавались во всем. А как ловко он управлялся с колесом и бичом! Как виртуозно вздергивал на виселицу! А мы с братцем так привыкли к воплям и стонам, что засыпали под них в нашем закутке в тюрьме, как под какую-нибудь музыку. Жаль, вот такие знатные вельможи, как мой добрый господин, герцог де Немюр, папаше в жизни в руки не попадались.
— Ну что ж, — усмехнулся де Ноайль. — Зато тебе, его сыну, достался аристократ. Да еще какой! Который находится в родстве и с испанской королевой. И с нашей. И с самим королем Франции!
— Да. Это огромная честь для меня, ваша светлость!
— Ну, ты выбрал?
— Я, монсеньор, человек простого звания. И предпочитаю и средство не сложное. Вот плеть. С виду — совсем не страшная. С тремя хвостами. Видите — на конце каждого хвоста вплетен небольшой острый крючок? Но, поверьте, — если ударить посильнее, да еще с оттяжкой, — крючки эти впиваются в кожу и сдирают ее вместе с мясом. Великолепное орудие пытки! Через пару ударов тот, кого охаживают такой плеткой, будет орать благим матом. Молить о пощаде и ползать у ваших ног. А через минуту спина его превратится в кровавое месиво. Папаше такая пытка очень нравилась. Руку ему Бог дал тяжелую. Хлестал он знатно! Обычно на десятом ударе тот, кого он бил, сознание терял. Да и нам с братом тоже эта пытка была по нраву. Мы даже пари заключали между собой, — сколько ударов выдержит преступник, прежде чем сомлеет. Да, помню попался отцу один беглый каторжник — здоровый детина, молодой, косая сажень в плечах. И ни за что сознаваться не хотел. Вот он двадцать семь ударов выдержал, пока не потерял сознание. А папаша мой разъярился — да еще и бесчувственного этого детину начал хлестать. Не остановиться ему было. В общем, на тридцать пятом ударе у каторжника сердце остановилось. А кровищи было — ну как на бойне!
— Какой поучительный рассказ, Франсуа, — ухмыльнулся Рауль. — Вот сейчас мы посмотрим, сколько ударов выдержит наш дорогой герцог Черная Роза, прежде чем сначала — завизжит, как свинья, а затем — лишится чувств. Полагаю, двадцать семь ударов мой кузен не вытерпит. Готов даже пари заключить! Ведь его шкура не такая дубленая, как у каторжника. Все-таки герцог!.. Эй, Робер! Ну что же ты молчишь? Ничего сказать не хочешь? Может, взмолишься? Попросишь пощады? Мне это было бы очень приятно. И я, возможно, и пощадил бы тебя!
Де Немюр презрительно посмотрел на кузена. Ему не хотелось даже разговаривать. Но, возможно, есть еще способ избежать пытки, не унижая себя, но пригрозив этим подонкам королевским гневом?
— Я думаю, что вряд ли ее и его величество погладят вас всех по головке за то, что вы сделаете со мной, — сказал он. — Подумайте об этом хорошенько.
Он заметил, что плеть в руках Франсуа дрогнула. И сын палача быстро переглянулся с побледневшим Жаком. Да, эти двое — конечно, трусы. И они не тронули бы Робера и пальцем. Но Рауль только хрипло рассмеялся словам кузена.
